[показать]

Распятие (надиконостасное) с символами евангелистов. Болгария. Вторая половина XVIII века Орел - символ высокого парения Богословской мысли иконографический знак евангелиста Иоанна Богослова

Грозный царь полагал исполнение Помазанником Божиим своих обязанностей служением Господу, в коем различал четыре формы: отшельничество, монашество, священническую власть и царское правление. Следует здесь напомнить, что в православном мiросозерцании страх Божий напрямую ассоциируется с одним из возможных путей спасения, отчего служение Господу в форме царского правления представлялось Иоанну Васильевичу в «страхе, и запрещении, и обуздании, и конечнейшем запрещении по безумию злейших человек лукавых».

Мистическая суть царской власти как разновидности иноческого подвига виделась Грозному не столько в свете отшельнического учения Нила Сорского (к чему старалась подвигнуть его «Избранная рада»), сколько согласно древнему киево-печерскому уставу. Так стоило ли сожалеть об эфемерной по краткости жизни человеческой, безумно растрачиваемой в грехе и забвении безсмертной души? Подобало ли ему в отшельничестве, в уходе от мiра оставить без пастыря и судии народ свой?

Вспыльчивой, страстной и противоречивой натуре Грозного был свойствен максимализм — казни и опричнина оказывались его внешним проявлением, но максималистское мiроощущение царя как меча и слова Божия нуждалось в оправдании соответствующим символом. Современников удивляла богословская начитанность Ивана Васильевича, по сей день будоражат умы легенды о его таинственно исчезнувшей библиотеке, поэтому нет ничего удивительного в том, что требуемый ему символизм был найден в творениях наиболее мистичного из евангелистов — Иоанна Богослова. Именно в Евангелии от Иоанна берет начало христианское учение о предвечно существовавшем логосе как обретшем плоть Слове Бога, в неразгаданном до конца «Откровении» скрыты тайны будущего. Теология, литература и иконография всегда подчеркивали девственничество Иоанна Богослова, его особую аскетическую «освященность» и просветленность, делающие его более других лично близким Иисусу Христу и пригодным для восприятия и возвещения особенно глубоких тайн веры.

Стоит лишь вспомнить стилистику гербов в книгах Ивана Федорова первопечатника, как сложные по форме вырезные щиты, внутри которых помещены двуглавый орел с картушем на груди и предстоящие такому же картушу вздыбленные Единорог и Лев перестают выглядеть чем-то совершенно незнакомым, особенно при наличии вписанной в картуши вязи кириллических букв. Независимое от влияния западных прототипов оригинальное мышление русских «геральдистов» XVI в. — царских печатников как возможных составителей изображений новых государственных символов — нам предстоит затронуть и при рассмотрении Большой государственной печати царя Ивана Васильевича Грозного.

Несмотря на неудачный исход Ливонской войны и других попыток расширения пределов Российского государства на западе, приращение его территории за счет восточных земель шло при Иване Грозном невиданными темпами. Вслед за Казанским пало и Астраханское ханство, а организованный соляными магнатами Строгановыми поход за Урал Ермака Тимофеевича положил начало присоединению Сибири и ее колонизации великороссами. Обладание множеством как исконных, так и вновь приобретенных княжеств и царств соответственно отражалось и на титуле царя Ивана IV Васильевича: «Божию милостию, Великий Государь Царь и Великий Князь Иван Васильевич Всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новгорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и иных, и всея Сибирские земли и Северные страны Повелитель, и государь земли Вифлян-ской и иных»75. Характерно, что отдельными пунктами данного титула указываются не реально находившиеся под властью царя приграничные земли, например «Вифлянские» (Ливонские), а выражаются неослабевающие претензии на них, составившие, таким образом, долгосрочную внешнеполитическую программу Российского государства.

[350x475]

Круг славы с медальонами. Оборотная сторона панагии из Благовещенского собора Московского Кремля. Начало XVI в. (прорисовка автора)

Трудно оспаривать значение полного титула российского самодержца во внешней политике — в условиях, когда иноземные государства всячески стремились принизить его, сводя к существовавшему еще в XV в. титулу «Великий князь Московский». Тем самым они умаляли значение России и не желали признавать русского царя равным по силе и значению повелителям Священной Римской империи и ряду других могучих европейских монархов. Своеобразным ответом зарубежным оппонентам явилась созданная около 1577 г. и употреблявшаяся только в сфере внешних сношений, последняя и самая крупная из печатей Ивана Грозного, которую принято называть Большой государственной. Наполнение конкретным содержанием полного царского титула на этой печати осуществлялось с помощью эмблем (или «предгербов») большинства подвластных русскому царю земель, что оказалось новшеством в отечественной сфрагистике. Сам же принцип размещения земельных гербов вокруг средника был известен в Западной Европе с начала, XV в. Печати такого типа принадлежали императору (с 1410 г.) Священной Римской империи Сигизмунду I, затем королям Польши и Великого княжества Литовского, королям Датским.

Но в то же время мы не стали бы вслед за рядом отечественных и зарубежных исследователей однозначно относить композицию Большой государственной печати Ивана IV Васильевича к повторению этого уже известного в Европе принципа, поскольку и сам вселенский православный государь, и его геральдисты-печатники имели перед глазами совершенно иные образцы, не столько предназначавшиеся для формального подражания, сколько для воплощения в светские формы изобразительных канонов отеческой духовности.

Утверждение о прямом заимствовании иностранных образцов, основанное на композиционном сходстве русской и западноевропейских печатей, не учитывает содержательной стороны всей великорусской символики в целом, а в данном случае — государственных символов Великороссии. Не станем забывать, что и двуглавый орел, и поражающий дракона всадник, и единорог воспринимались людьми XVI в., прежде всего, символами религиозными, и все другие окружающие их изображения должны были соответствовать православным канонам. Древнерусская символика рождалась исключительно в религиозном сознании наших предков, и с этих позиций следует признать правоту Н. А. Соболевой, считающей, что «таким образом, в общей идее композиции печати может звучать следующий мотив: вступление нехристиан под эгиду верховного, главенствующего, Божьего закона.

Возможен вариант некоторого разграничения: эмблемами могут быть представлены не только неверные, но и христиане-еретики (волк), а могут быть и подлинные христиане (голубь). Все они собраны под сенью крыл Господа Бога, которого избрали прибежищем и защитой. Эта идея неоднократно повторяется в Псалтири». Композиционные истоки размещения медальонов вокруг средников, как и самого кольца, где они расположены, следует искать прежде всего в церковной символике Руси и самом ее языке. Понятие «круг» остается одним из древнейших, что подтверждается многотысячным возрастом соответствующих графем, служивших символом Неба или Небесной богини еще в культах неолита.

Поэтому и древнерусское слово кроугъ относится к старейшим пластам нашего языка, а понятия кроугъ морьскыи, кроугълоуны, кроугъ небесный связаны с дохристианской картиной мира древних славян. Под влиянием христианской космографии Козьмы Индикоплова (VI в.) эти понятия приобрели лишь новую окраску, но их временная или геометрическая сущность не претерпела изменений: «отпаде от небесного кроуга и от англского светоносиа», «кроугъ святые паскы» и т.п.

Разумеется, и древнерусское нарицательное кроугъомь, соответствующее современному «вокруг», содержало уже в себе самом зародыш подобной композиционной идеи. А слова Евангелий о собравшихся вокруг Спасителя учениках, внемлющих Ему сильных мира сего и простых людях исключают и саму мысль о необходимости заимствования такого пространственно-композиционного понятия у кого-либо. Но и само число медальонов на каждой стороне Большой государственной печати говорит о многом. Земельные эмблемы, или, согласно Н. А. Соболевой, духовные символы отдельных земель, образуют кольцо из 12(!) круглых медальонов — по числу Апостолов, а данный сюжет был уже достаточно распространен в древнерусском декоративно-прикладном искусстве XV—XVI вв.

В средниках лицевой и оборотной сторон Большой государственной печати помешены двуглавые орлы, иконография которых полностью совпадает с печатью 1562 г., за исключением одного: здесь орлы увенчаны одной-единственной короной с венчающим ее православным крестом вместо двух небольших коронок, парящих над головами царственных птиц на всех более ранних печатях.

Иностранным исследователям эта единичная корона представляется достаточным свидетельством серьезного западноевропейского влияния на рисунок русской печати, поскольку именно так было на печатях германского императора и польского короля. Но ими, видимо, не принимается во внимание сама типологическая модель этой увенчанной крупным крестом короны, в которой они распознают исключительно знак монаршего достоинства. А в России XVI в., как, впрочем, и во всей остальной Европе, еще не сложилась система корон достоинства, и традиционный в древнерусском изобразительном искусстве трехлепестковый венец служил лишь символом царской власти, но ни в коем случае не повторял форму реально существовавших царских регалий. Соединение царского венца с восьмиконечным православным крестом превращало его в символ более емкий и конкретный — такая корона могла означать только власть вселенского православного царя, самодержавие которого соединило в себе светскую и церковную сферы власти. Подчиненная роль русских митрополитов при Иване Грозном получила соответствующее отражение в Большой государственной печати — впервые с конца XV в. обе орлиные головы оказались лишенными корон, все значение которых обратилось в корону царскую. Следовательно, дело здесь не в повторении западноевропейских аналогов, а в непосредственном геральдико-сфрагистическом отражении реалий российской действительности.

[500x521]

Большая государственная печать царя Ивана IV Васильевича. Лицевая сторона. 1577 (?) г. (по А. Б. Лакиеру).

Да и как можно говорить о каком-либо заимствовании композиционных приемов цесарской и польской королевской печатей, когда над короной православного царя помещен самостоятельный медальон — тринадцатый в охватывающем орла кольце. Крест на «Голгофе» с орудиями Страстей Господних и «адамовой головой» у его основания окружен надписью: «Древо дароуеть древнее достояние». Несмотря на ряд авторитетных толкований этой эмблемы, подчас взаимоисключающих, наиболее близким к ее подлинному смыслу представляется следующее: помещенная над царской короной эмблема выражает религиозную и общественно-политическую идею, ставшую национально-государственной идеей России уже во времена Ивана III и Василия III — концепцию «Москва — Третий Рим».

Это изображение в печати Ивана IV Грозного стало предтечей девизов, украсивших и дополнивших гербы владетельных династий последующих веков. Девиз — устремление, сконцентрированная в нескольких знаках программа действий и ее нравственный критерий — уже не мог повлиять на форму и смысловое содержание короны достоинства, поэтому и приобрел в дальнейшем совершенно иную, нежели символ земной власти, графическую форму. Однако в сложном организме герба (а в Большой государственной печати Грозного впервые представлен именно полный государственный герб каждая его составная часть несет собственную смысловую нагрузку. И здесь мы обнаруживаем впервые появившуюся как в отечественной, так и во всей европейской геральдике оригинальную форму комплексного девиза, состоящего из текста и многозначного символа — великорусского девиза, преисполненного величественного смысла.

Не углубляясь в семантику символа горы с прямоугольными уступами, относящую нас к древнеегипетской пирамиде Джосера и зиккуратам Мессопотамии, остановимся на главном: дохристианское значение креста на такой горе соответствовало понятию «центр земли», «пуп мира». Христианство же привнесло в архаичную символику собственное содержание, объявив сакральным центром гору Голгофу (греч. «череп») под Иерусалимом — место распятия на животворящем кресте Иисуса Христа. Несмотря на то что иерусалимский холм имел схожую с верхней частью черепа округлую форму, что и отразилось в его названии, тысячелетняя традиция обусловила ступенчатое изображение «горы в центре всех земель». Символ креста на ступенчатой «Голгофе» в значении искупительной жертвы, мученичества и победы начиная с XV в. стал основной эмблемой на стягах русских полков, но еще раньше данная разновидность креста получила большое распространение в символике Новгорода, особенно во владычных печатях и декоре церквей. На протяжении XIII—XIV вв. вечевая республика являлась крупнейшим государственным образованием Руси и сохраняла политическую независимость от Москвы, что дает основание для трактовки этого символа как «центра земли русской». Объединение многих русских и инородческих земель и сосредоточение всего объема самодержавной власти в руках православного царя, распространение этой власти за существующие границы государства и ее религиозно-мистический аспект превращали животворящий крест, «древо живоносное» в символ вселенской миссии Москвы — Третьего Рима. Центр истинной веры, всего христианского мира переместился на Русь, становясь ее неотъемлемым достоянием (можно было бы добавить — и ее Голгофой).