III.  “Рознь между интеллигенциею и народом” несомненный и далеко не новый факт жизни.  Это историческое явление подмечено уже давно, формулировано точно и определенно и всякий вдумчивый и серьезный наблюдатель русской действительности должен признать его огромное значение.

Роковым в этой розни является то, что это рознь в верованиях и основах нравственности.  В истории такая “рознь” часто решалась мечом, насилием и угнетением менее сильной стороны.  Пассивная, страдательная роль выпала, конечно, на долю народа.  Обнаружила ли при этой “розни” наша “интеллигенция” начала терпимости, гуманности и снисходительности к побежденному противнику, лишенному всяких средств не только борьбы, но и обороны? Щадила ли его верования, его обычаи, его святыни? 

Повидимому, здесь произошло то же, что делалось при “замирении” Китая европейскими культуртрегерами: добычливые офицеры, любители и знатоки этнографии и археологии, поворовали бронзовых китайских божков и бурханов, осквернили храмы своих “врагов” и ушли.  Уворованных китайских богов в своих европейских квартирах они присоединили к своим коллекциям китайских и японских безделушек.  Римляне поступали честнее: похищенных варварских богов они сохраняли в своих храмах.

Когда воинственный народ покоряет какой-нибудь другой народ и садится на завоеванной земле, долго существует “рознь” между побежденными и победителями.  Другая культура, другие нравы, другие привычки.  Политический такт подсказывает новим “господам” бережное и мягкое отношение к вере “рабов”.  Первые поколения новых владельцев хранят традиции своей далекой родины, откуда их выгнали нужда и предприимчивость.  Но “дух” той земли, на которой они живут и умирают, оказывается сильнее красивых, но далеких преданий.  “Господа” все больше и больше прислушиваются к песням и думам “рабов”.  И когда время сделает свое дело, тогда господа и рабы сольются в один народ и кровь пришельцев растворится в крови старых хозяев страны, - черты чужого быта будут сглажены постоянным влянием снизу из основных пластов населения.  Хорошее чужое сохранится, но останетсн и хорошее свое.

Так было на западе, где начала государственной и народной жизни часто создавались на почве завоевания и иноземного господства.  Наша “интеллигенция” не может похвастать своими боевыми подвигами.  На русскую землю она пришла не из-за рубежа.  Но, когда “иноязычная в языце своем”, она увидала, что здесь она чужая, что есть “рознь” между нею и народом, она забыла советы государственной мудрости, благоразумия и осторожности и пришла в ярость.

В начале XVIII в., когда в России впервые полвилась “интеллигенция”, - чужеземная или с чужеземного образца, - по словам г. Милюкова, стало “ясно, что в будущем культурном движении отодвинутые вниз пласты общественной жизни и мысли никакой дальнейшей роли играть не будут”.  И он думает, что это очень хорошо, ибо полагает начало “непрерывной критической традиции”.

Скандинавские ярлы и викинги дали королей почти всем народам Европы.  Они должны были стать королями, потому что их родная страна была слишком бедна и поэтому в день поражения они ничего, кроме жизни, не теряли, а в день победы получали все, чего не имели, - власть, господство и лучший климат новой родины.  Они были люты и беспощадны в битвах.  Но, сев на королевство, они так легко не “отодвигали вниз” пласты побежденного населения и не лишали их всякой роли, хотя бы и “в будущем культурном движении”.

Лозунгом новой, действительно “критической” традиции стало: “будь, как мы, или гибни”.  Власть над народом, добытая так легко, не внушала новым “господам” той сдержанности и умеренности, к которым приучаются иноземные завоеватели в первые годы их господства, когда им приходится считаться с враждебностью населения.  Народ долго не видел этой “розни” и все думал, что это “свои”, но только застрельщики антихристова воинства.

Роковым моментом в этой “розни” было, конечно, 19 февраля 1861 г.  За полтора века отношения при всей их ненормальности как-то маскировали рознь общественного и государственного расслоения, ибо слишком заметной розни в верованиях и бытовом укладе не было.  После реформы господа перестали быть господами.  Но такое положение дел казалось ненормальным.  Явились новые “господа”.  Господами народа почувствовали себя “интеллигенты”.  Они призваны опекать народ и “служить” народу.  Помещики, как никак, жили с народом, “интеллигентам” пришлось “ходить в народ”.  Началось что-то удивительно бестолковое, фантастическое и мечтательное.

“Ходить в народ” - это, как сказал бы любой из глупых босяков Горького, - звучит “гордо”.  Это было что-то похожее на романы Жюля Верна, - путешествия на луну или к очень популярным в наш фантастический век жителям Марса, марсианам.  Отправляясь в народ, легкомысленный “ходок” ждал всяких чудес и диковинок.  Он не удивился бы, если бы нашел, что в русской деревне живут люди “об одной ноздре, а спины у них нет”.

Отважные путешественники создали так называемую народническую литературу.  Для “интеллигентных” людей это было целым откровением.  Оказалось, что в деревне действительно живут мужики, что эти мужики почти все неграмотны и несыты, что они плохо пашут пашню, к празднику варят пиво и пьют много водки.  Сенсационные и маловероятные слухи проникли в “широкие слои общества” и взволновали всех.  При таком положении дел казалось бы, что сотни и тысячи “интеллигентных” молодых людей с непобедимой энергией станут изучать земледелие и сельское хозяйство и самоотверженно ринутся в деревни, чтобы научить мужика пахать, - что молодые медики станут усиленно изучать медицину, чтобы лечить мужика, - что самоотверженные, но непременно опытные и знающие юристы втолкуют мужику сущность новой государственной жизни и в особенности практику новых судов.

Но ничего подобного не случилось.  “Интеллигенты” слишком привыкли к городу, к бумаге и к книге.  Прежде всего надо было заготовить теорию.  Статистики уселись за счеты.  Было сосчитано, сколько получает, ест и пьет, в каком доме живет и сколько в нем воздуху имеет, каков по процентам смертности и рождаемости, задолженности и кредитоспособности крестьянин в некоторых волостях северо-восточной Пруссии и каково было его финансовое и экономическое положение при царе Горохе.  Особенное внимание было обращено на бюджеты рабочих в Австралии и в Новой Зеландии: там рабочий рай.  Были задуманы и блестяще выполнены удивительные статистические таблицы с внушительными колоннами цифр и картограммы с весело попрыгивающими кривыми.

Самая трудная часть работы была сделана.  Оказалось, что смертности у нас много, рождаемости еще больше, никакой кредитоспособности, а поэтому и задолженности, ибо кто будет давать в долг мужижу.  Продадут “сукциону” - и вся недолга.  Мужик жил совершенно ненаучно.  Непритворную скорбь об этом с особым мастерством выразил покойный Глеб Успенский, который то писал что-то мистическое о власти земли, то ядовито острил по поводу статистической 1/4 лошади на крестьянский двор.

И тогда все стали очень жалеть мужика и пуще прежнего “ходить в народ” - даже в корыстной надежде узнать от него какое-то магическое “новое слово”, которое он, шельма, знает, только никому сказать не хочет.  В деревню “ходили”, но там не оставались, ибо, если там остаться, придется работать, а это с “идейною убежденностью” не мирится.

Тогда было решено, что мужик не знает “нового слова”, а “интеллигенция” его знает, хотя, каж прежде, так и теперь, она сама хорошенько не знает, какое такое “рыбье” слово она собственно знает.  Чему надо учит народ, решено еще не было, но так как в принципе было решено, что учить надо, - ходоки пошли в народ “с целью пропаганды”.  Что пропагандировалось, - дело великого смеха и великой скорби.  Тогда слова “ходить в народ” получили такой же смысл, как боевой клич Святослава: “иду на вы”.  Началась борьба с “суевериями”, куда включали все религиозные представления народа.  И теперь еще у некоторых либеральных газет борьба с суевериями народа - главный козырь, хотя в общем у нашей “интеллигенции” гораздо больше суеверий и предрассудков, чем у мужика.

Мало-по-малу “назрел” вопрос огромной важности.  Часто говорят, - как писаря в волостной статистике, - что у нас и почва отчаянная, и климат не то, чтобы что.  Но, при самых неблагоприятных почвенных и климатических условиях, в одном отношении у нас никогда неурожая не было: куда ни повернись, везде “зреют” вопросы.  Но и тут нам неудача.  При буйном даже урожае в житницы ничего не попадает, ибо вопрос обыкновенно назреет и лопнет - и ровно ничего от него не останется.

“Назрел” вопрос о всеобщем народном обучении.  Все вздохнули свободно и надолго успокоились.  Пусть себе учатся читать.  Это хорошо: и от “суеверий” отвыкнут, и сыты станут.  Секрет поймать этих двух зайцев сразу - до сих пор тайна мудрых охотников.

Но чему же собственно надо учить народ? Вопрос был “поставлен на очередь”, стоит на очереди, сходит с очереди на короткое время, опят возвращается на очередь, усиленно зреет, назревает, перезревает, - а ответа толкового все нет, как нет.

О всеобщем обучении говорили и говорят до боли и звона в ушах.  Но разве готов нормальный тип русской нормальной школы?  Разве это действительно дело решенное, для чего, чему и как учить мужика?  Говорить о простой грамотности значит не представлять себе вопроса во всем его объеме и во всей его сложности.  Нужна основная точка зрения, основныя начала, чтобы положить их, как фундамент школы.  Где же эта руководящая мысль и в чем заключаются эти начала?

Именно в этом вопросе и сказался непримиримый деспотизм интеллигенции.  У мужика никакого “нового слова” не нашли, а у интеллигенции” что ни день, то новое слово.  Поэтому прежде всего надо вышибить из  мужицкой башки все старые слова, которыми он жил и живет до сих пор.  Тут не может быть никаких послаблений, никакой терпимости, нииакого снисхождения.  Школу всячески надо сохранить от предразсудков и суеверий.  Это прежде всего.  Затем надо постепенно проводить учение о пяти разрывах, ибо это “последнее слово науки” и лучшее достояние интеллигенции.  При этом забывается только, что трудное искусство балансировать над бездонною щелью этих пяти разрывов дается только самым опытным жонглерам из “интеллигенции”, от младых ногтей искусившимся в акробатическом ремесле, а для народа это замысловатое, но совершенно безполезное искусство опасно и вредно, ибо ведет к полной “разрухе”.

Вот сущность современной “розни”.  В ней “интеллигенция” проявляет свирепое озлобление и самый первобытный фанатизм.  В сравнении с нею норманские герцоги в Сицилии были сущими агнцами.

Неукротимость и непреклонность “интеллигентной идейной убежденности” дошли до того, что когда “деревенские троянцы” побоялись принять предательские дары городских данайцев, “интеллигенция” повернулась к народу спиной и стала кокетничать сперва с фабричными рабочими, потом с босяками Горького не в ложной, повидимому, надежде, что здесь “розни” не будет.  Впрочем, что же и требовать от “интеллигенции”?  Ведь она - “нервная и чуткая”.

Босяки Горького и столяры Вересаева - это месть народу за то, что он не оправдал надежд и упований: он отстаивает “мораль рабов” против новой морали новых “господ”.  На какой почве “интеллигенция” “объединится” с этими босяками и золоторотцами, дело ближайшего будущего, но с народом она не объединится, ибо в глубине души вполне разделяет мысль Вольтера: “народ всегда останетси глуп и невежествен:  это скот, которому нужно лишь ярмо, кнут да Сено”.  За время своего увлечении народом, “интеллигенция” пыталась забить его в тяжелое ярмо, обуздать его хлестким кнутом и несла ему самое скверное сено.  И она обиделась, когда во время холерных беспорядков оказалось, что народ ее “не понимает”.  Это ее постоянная беда: ее никто “не понимает”, потому что собственно и понимать-то нечего.

Иначе, конечно, не могло и быть, ибо дух нашего века есть дух “уныния, праздности и любоначалия”.  Всем хочется командовать, хотя никто не знает ни тактики, ни стратегии.

Лихая беда этого исторического момента намечена верно: “интеллигенция” не с народом, а против народа - и для борьбы с ним ищет сомнительных союзников среди благородных “каторжан”, вдохновенных босяков и усердных носителей “передовых идей” - фабричных рабочих.  В хаосе противоречивых  и смутных понятий все еще раздаются речи и о народе.  Со стороны может показаться, что интеллигенция безнадежно влюблена в народ и “обслуживает русскую землю с завидным самоотвержением”.  Ее заслуги перед народом “постоянны и неустанны”.

Все это только слова, в которых фактической правды нет.  В увлечениях “интеллигенции”, правда, всегда было много искренности, но серьезности никогда не было.  Из-за слов она никогда не видала дела.  Вера в слова собственно и довела ее до трагикомического положения.  Здесь особенно печально то, что она верит только в плохие, т.е. взмыленные, раздутые слова, всегда убегающие за границы земной возможности.

Многое, верное при строго определенном объеме, становится нелепым и вздорным, когда ему придают фантастические, грандиозные размеры.  Много говорили и говорят о так называемом “неоплатном долге народу”.   В основе этой сакраментальной формулы лежит совершенно верная мысль: за то, что мы учимся и преуспеваем на счет народа, надо, не отягощая народного бюджета, честно и добросовестно работать для этого народа.  Тот, кто, не грабя мужика и довольствуясь скромным сравнительно прибытком, всю свою жизнь посвятит мало заметному и отнюдь не героическому подвигу, в день смерти имеет полное право сказать, что он с народом по мере сил своих рассчитался и никакого долга за ним нет.  Но наша “интеллигенция” слишком дорого ценит свои иногда скудные знания и свой не всегда толковый “труд”.  Попробуй-ка мужик со своими деревенскими грошами сунуться к “известному” “высокоинтеллигентному” городскому адвокату, величественному, как боги на Олимпе, “интеллигентному” инженеру, ученому садоводу, лесоводу, агроному, - так с своим суконным рылом так и отскочит от интеллигентного калачного ряда.

Русская “интеллигенция” и культура не по карману для руссиого народа: это все еще вольтеровский скот, дикий и невежественный.  Но “идеология”, т.е. болтовня “интеллигенции” по этому поводу, возвышенна, умилительна и трогательна.  Мы в долгу перед народом.  Долг надо заплатить честно.  Нельзя - “тупо, легкомысленно, лукаво” - уменьшать сумму нашей задолженности.  Мы должны расплатиться и за себя, и за отцов, и за дедов, и за прадедов.  Прежде всего мы должны расплатиться за крепостное право, потом за сектантскую пропаганду мистиков и Лабзиных, за вольнодумство и фармазонство екатерининской легисломании, за ужасы бироновщивы, за “мартиновы толкования” Феофана Прокоповича и Петра, за “лихолетье” смутного времени, за казни Грозного, за темное владычество татар, за “окаянство Святополка Окаянного и за некультурность геродотовой “Великой Скуфи”.  Увлечение в подсчете долгов поражает “завидным самоотречением”.  Все это долги и все надо платить.  Но, конечно, даже плохой бухгалтер с первого взгляда на пассив и актив скажет, что долг “неоплатен”.  Почтенная “интеллигентная” фирма еще до начала коммерческих операций объявляется несостоятельным должником.  Злостного банкротства нет: это крах по неосторожности и легкомыслию.

Тут-то и проявляются истинные черты “духа уныния, праздности и любоначалия”.  Если это долг неоплатный, то и платить по нему ни гроша не стоит.  На этом выводе останавливается умеренная часть “интеллигенции”, а ее лучшая, более влиятельная часть идет еще дальше и говорит: “пусть дикий и невежественный скот втридорога платит нам за плохие земские аптеки и за скверные земские дороги”.  И руками величайших народолюбцев “скот” обдирается, как липка.

Так трудно объединить современную “идеологию” и современную психологию.  Слезливых и чувствительных “печальников” народа - “невежественный скот” в своей памяти поставит рядом с татарскими баскаками, московскими ярыжками и крючкотворами  бессудной эпохи.  “История русской интеллигенции” в сущности вся целиком сводится к “истории русской декламации” и в истории культуры места для себя не имеет.

Отсюда видно, как трудно просто смотреть на вещи.  Раз замечена “рознь” с народом, каждый лишний год этой розни - позор для образованных классов народа.  Жить при сознании этой розни, поддерживая рознь, значит жить на чужой счет, с ненавистью и презрением к тому, кто дает кормы, - значит тиранически жить в покоренной силою оружия стране, издеваясь над верой, совестью и бытом укрощенных “рабов”, значит распоряжаться в своей земле на правах завоевания и иноземного господства.  Русская “интеллигенция” никаких исторических прав на “рознь” с народом не имеет.  Свою родословную она ведет не от тех лихих “пенителей моря”, которые на своих “драконах” несли за моря меч и закон.

Говорят, будто бы она имеет свои верования и убеждения, от которых ни за какие коврижки отказаться не может.  Сомнительное и маловероятное это дело - ее верования и убеждения.  Но пусть будет так.  Но ведь и вольтеровский “скот” имеет свои верования и убеждения.  В этом моменте словесное фокусничество происходит на почве старого жонглерства: на сцену появляются “суеверия и предразсудки”.  Дело, конечно, силы и преобладания.  Суеверия и предрассудки победителей носят гордую кличку “верований и убеждений”, а верования и убеждения побежденных называются “суевериями и предразсудками”.  Право кулака, как и прежде.

Но “рознь” в недрах народа вечно длиться не может: стороны должны или столкнуться, или на чем-нибудь примириться.  Умножение в стране “идеологов” и “проектистов”, т.е. дармоедов, когда оно превышает платежные силы населения, становится опасным социальным злом, над которым стоит призадуматься.  Да ведь не так уж и серьезны верования и убеждения “интеллигенции”, чтобы она не могла ими поступиться и получить таким образом возможность честно зарабатывать свой хлеб и спокойно делать серьезное дело, от которого так долго и так лукаво отлынивали из духа праздности и любоначалия.

Только тогда слова и фразы перестанут обманывать тех, которым выгодно и приятно обманываться.  Только тогда от “передовых умов” отойдет темный дух “уныния”, порожденный духом вековой праздности и мечтательного любоначалия.  Только тогда будет положен конец вздорной болтовне о “стихийной”, т.е. бессмысленной и бессознательной силе общественной эволюции.  “Теория современного прогресса”, доказывающая, что “все к лучшему в этом лучшем из миров”, породила поколение Обломовых и лежебоков, у которых быстро сменяющиеся “идеологии” отшибли чутье простой правды и очами зримой, несомненной действительности.
 

    V.

IV.  “Рознь между интеллигенциею и наукой”...  Вот положение, которое для многих покажется парадоксадьным.  Не за науку ли именно “интеллигенция” и поломала все свои копья?  Не лучшие ли свои стяги наука развернула над “рядами интеллигенции”?  Не из таинственных ли недр науки и вышла, как Афина Паллада из головы Зевса, эта “новая порода людей”?  Можно ли обвинять в обскурантизме тех людей, которые все свои силы посвятили борьбе с обскуранатизмом и так беспомощно рвутся “из мрака к свету”?  Не вернее ли было бы сказать, что в жизни русской “интеллигенции” слишком, с большим лишком много, а не мало науки?

Но для того, чтобы, не боясь жупельных слов и и попреков, поставить этот вопрос, надо не упускать из виду двух “специальных факторов” современной научности.

1.  Пока наша молодежь учится в школе, ей некогда учиться, ибо за это время она должна “подготовляться к жизни”, т.е. досконально познакомиться с “духом времени”, а это, как мы уже сказали, дух уныния, празднословия и любоначалия. Когда же она перестает учиться школьным порядком, она в сознании своего всеведения берется за популярные книжки только для того, чтобы налету ловить “последние” слова науки, которыя, как клочки разноцветной бумаги в серпантине, в огромном, прямо угрожающем количестве сыплются на “увлеченных движением” людей.  Так когда-то на пиру у римского императора посыпались на головы гостей душистые цветы и похоронили под своим покровом неосторожных и слишком доверчивих сотрапезников.

2.  Наука уже главно “пошла навстречу” потребностям общества и демократизировалась, т.е. пошла на уступки с невежеством и малограмотностью.  “Последние слова науки”, как ракеты, взвиваются на потемневшем небе и с оглушительными треском лопаются, навсегда исчезая из глаз.

Мы уже не раз говорили об этом в наших очерках и поэтому здесь не будем долго останавливаться на том, что настоящая наука говорит редко, мало и очень осторожно, а рыночная наука болтлива, как рыночная торговка, все знает и ни в чем не сомневаетси.  Возможность двусмысленно и софистически злоупотреблять термином “наука” объясняется тем, что технические и прикладные науки действительно сделали и теперь делают такие открытия и приспособления, в практичности и обоснованности которых сомневаться отнюдь нельзя.  Здесь, конечно, победы и завоевания.  На этой почве с словом “наука” связывается представление о чем-то точном, безошибочном, обязательном для каждого здорового мышления.  Совсем другое дело социальные науки.  Там нет ни таких законов, ни таких открытий.  Но для того, чтобы сообщить вид научной принудительности простым догадкам и предположениям, современные доктринеры и теоретики или совершенно облыжно говорят от имени “науки”, или, при несколько большей добросовестности и скромности от имени “научности”, а это уже нечто очень подвижное и гибкое.

Здесь, для “убежденных”, только убежденных, а не знающих социологов, “научный интерес” становится тажим же законным, как и практическая польза, т.е. политические или партийныя тенденции.  Была бы, конечно, своя доза лжи и в том случае, если бы “боевые мыслители”, - новое понитие новой породы людей, - говорили только о большем соответствии своих взглядов с основами научного метода, чем взгляды противников.  Но ложь становится чрезмерной и слишком очевидной, когда свои взгляды они считают строго установленными законами науки.  Им уже удалось придать шутовской и постыдный оттенок базарному выражению “последнее слово науки”.  Еще постараются, и самое слово “наука” упадет на “дно”, в уличную грязь.

Им удалось - и не без усилий, конечно, - понятие о научности и науке сделать двусмысленным и неточным.  Они, ради вящщей демократизации науки и знания, принизили высокий и строгий смысл этого понятия и бросили его, как пеструю игрушку, в легковерную, легкомысленную и, может быть, именно потому непомерно “гордую” толпу.  Одним хорошим словом в обиходе серьезного мышления стало меньше.  Много труда выпадет на долю наших ближайших потомков, когда им придется отчищать от пыли и грязи лучшия слова человеческой речи после неряшливого и нечистоплотного хозяйничанья гордых “передовых умов” нашего поколения.

Когда-то Шопенгауер громко поднимал свой голос за бережное и осторожное отношение к терминам научной и философской мысли.  Он боялся, что в противном случае утратится возможность мыслить и говорить точно.  Он уже в своем поколении замечал  опасную наклонность фонтаном слов маскировать отсутствие мысли.  Его язык был красив, точен и ясен.  И он, вероятно, не стал бы писать для нашего поколения, потому что теперь почти каждое слово потребовало бы утомительных и сложных определений.  Все думают и говорят “приблизительно”, довольствуясь первым подвернувшимся словом, ибо обдуманных и определенных мыслей не имеют.

Если вдуматься в мнимое величие “стихийной” общественной эволюции, в “современную теорию” мнимого прогресса, в мистические и пророческие дарования современной “интеллигенции”, во всю эту дребедень “новой породы людей”, - станет ясно, что истинный смысл этого “гордого” младенческого лепета воплощается в старой формуле: “после нас  - хоть потоп”.  Это бесшабашный и беспорядочный пир, который дает друзьям и паразитам разорившийся квирит, готовясь вскрыть себе жилы.  Ему-то хорошо: он умрет.  А вот завтра утром рабам придется хватить горя, отчищая и отмывая переполненный и вонючий вомиторий.  Это в азартной игре азартная ставка игрока, который в сущности ничем не рискует, ибо он и сзади, и спереди “босяк”, ничего не имеет и ничем не рискует.

Несомненно, что и слово “обскурантизм” стало таким же “боевым” словом, как и слово “научность”.  Одни виды общечеловеческой и текущей глупости называются “обскурантизмом”; другие, столь же глупые, научностью.  Весь вопрос в том, кто кого перекричит и кто - грубою лестью или запугиванием - соберет вокруг себя больше сторонников.  А известно, что “большинство” обыкновенно собирается на голос “практической пользы”, а не “научного интереса”, и что посредственных людей больше, чем людей умных.

В виду всех этих соображенй перестает быть парадоксальным то наше утверждение, что в современной “научности” много обскурантизма, и что наша “интеллигенция” порвала связь с настоящею наукою.  Иначе, она не была бы и “интеллигенцией” и не могла бы сохранить “полный боевой порядок” по отношению к “партиям последней реакции”, как говорит г. Тернавцев, т.е. “консерватизма государственного, церковного, национального, сословного”.  Все ведь это только пункты отрицания, а положительного содержания в них нет.

 “Боевой” же порядок она сохранила, а стяги и знамена припрятала, ибо ей нечего на них написать.

Слово “научность” будто бы закрепляет мимолетные “золотые сны сердца нашей интеллигенции”, но на самом деле здесь господствует, как утверждает и г. Милюков, “быстрая смена идеалов”.  Все течет, расползается по швам и рвется, как дешевый ситец.  Легкомыслие и легковерие особенно богаты новыми формами и костюмами, хотя сущность их и в этой пестроте всегда остается та же.

И с каждым годом эта “рознь” между “интеллигенциею” и наукой становится все глубже и непримиримее.  Пролагаются и удлинняются все новые и “новые пути” мертвенного обскурантизма.

    VI.

V.  Источник всех разрывов, всем разрывам разрыв - это разрыв “интеллигенции” с прошлым.  Дети своих отцов и внуки своих дедов дают не “новую породу людей”.  Несомненно, что наша “интелигенция” возникла путем самопроизвольного зарождения.

Это главный догмат в тощем катехизисе современной “идейной убежденности”.

“Настоящее, - формулирует этот догмат г. Милюков, - все более стремится оторваться от прошлого, а вместе с этим и “заветы истории” все более теряют над нами свою фатальную силу”.  “Мы не верим более ни в какие исторические санкции и ищем оправдания того или другого общественного идеала исключительно в его соответствии потребностям настоящего и будущего.  Его тождество с идеалами прошлого может только доказывать отсутствие такого соответствия и свидетельствовать о его отвлеченности, нежизненности”.

Так как именно разрыв с прошлым открывает дорогу всем  другим разрывам и содействует “отвлеченности и нежизнеспособности” современных “общественных идеалов”, мы считаем нужным обратить особое внимание именно на этот разрыв.  Что же именно так плохо было в русском прошлом?  На этот вопрос попробуем дать ответ словами г. Милюкова.

Речь идет о конце XV в., о возникновении московского самодержавия.

“Вместо прежнего великого князя, договаривающегося и воюющего с ближайшими сосьдями, мы видим “государя всея Руси”.  Он заботится не о мелких прикупках и “примыслах”, а об окончательном объединении под своею властью всей русской народности.  И для достиженияя этой цели он не хлопочет больше о том, чтобы подкупить ханских советников и как-нибудь выклянчить у хана ярлык.  Он теперь сам “царь”, не хуже ордынского, и “самодержец”, не нуждающийся ни в какой чужеземной санкции своей власти.  Его дипломаты, во что бы то ни стало, хотят быть на равной ноге не только с правительством венецианской республики, но и с самим цесарем римским.  Словом, на почве стихийных (?) успехов, достигнутых “прародителями”, московский государь вырабатывает широкую программу политики, которой сознательно и твердо придерживается с этих пор его правительство и его потомки”.

“В только,что упомянутой “стихийной работе” прародителей московского самодержца, без сомнения, была своя сознательность и своя традиция.  Еще сын Калиты, Симеон Гордый, вполне отчетливо подчеркивает эту традицию, кончая свое духовное завещание (1353) такими выражениями: “А пишу вам это слово того ради, чтоби не перестала память родителей наших и свеча бы не угасла”.  Симеон мог быть спокоен.   Свеча, зажженная Калитой, не гасла, а разгоралась ярким пламенем при его сыновьях, внуках, правнуках и праправнуках .  Первый русский самодержец стоял на плечах пяти поколений и потому видел так далеко и широко.  Но верно, однако-ж, и то, что его предкам никогда и не снились такие широкие перспективы.  Покупая и “примышляя” деревню к деревне, волость к волости, копя в своей казне золото и серебро, ожерелья и монисты, кожухи червленные жемчужные и пояса “с каменьем”, обсчитывая татар на дани и насильничая “над своей братьей”, князьями, эти “прародители” не шли в своих политических мечтах дальше смутной надежды, что придет когда-нибудь время и “Бог освободит их от Орды”.  Если бы спросить их, что они будут делать с своей свободой, они, вероятно, не смогли бы развить никакой иной программы, кроме все той же старой, привычной, ставшей инстинктом: еще больше примышлять и копить, обманывать и насильничать, с единственною целью добиться как можно больше власти и как можно больше денег.  Таким образом, традиция “скопидомства” была самой коренной, самой натуральной и наименее идеологической из всех традиций московской великокняжеской семьи”.

Чего же собственно хочет г. Милюков?  “Прародители” видели свои ближайшая цели и умели достигать их.  Свою деятельность они соразмеряли не с потребностями далекого будущего, а с потребностями настоящего.  Г. Милюков хочет сказать, что они не знали русской истории XVI и XVII въков.  Но ведь и он не знает русской истории XX и XXI веков, и никто его за это не укоряет.  Вот обман, насилие, скопидомство, утягивание татарской дани - это уже черты личной “тенденции” автора, слишком субъективной и односторонней убежденности.

По суду г. Милюкова московские самодержцы не искренно стояли за православие: оно было для них только политическим предлогом и политическим средством.  Защита православных в Польше “от римского закона” - лукавая комедия.

“В Литовской Руси была своя православная партия, боровшаяся против окатоличения Литвы; но борьбу свою она вела совсем другими средствами и помощь Ивана являлась для нее тем более непрошенной, что он в сущности и не думал вступать с этой партией в более близкие отношения.  Для его ближайших целей достаточно было иметь постоянный предлог к вмешательству в литовские дела: этот предлог давали ему в значительной степени мнимые (?) притеснения его дочери католиками.  Нужно только прочитать в дипломатических бумагах того времени эти постоянные упреки зятю и внушения дочери, все в тех же словах, превратившихся в конце концов в условные (?) формулы, отлично служившие в руках московских дипломатов, но совершенно игнорировавшие (?) действительность.  Иван объяснял далее и переезд к нему на службу мелких пограничных князей и передачу Москве их владений все той же “нужею”, что их нудят приступать к римскому закону”.

Выходит, будто бы “идея религиозного единства всей русской народности послужит средством для оправдания завоевательной политики московского князя”, тогда как на самом деле эта идея легла в основу политики и вовсе не завоевательной, так как тогда московской Руси в пору было думать только об обороне.

Женитьба Ивана III на Софии Палеолог открыла новые горизонты для московского самодержавия.  Кто же это сделал? Левантинцы.

“Это тип людей без отечества, с тонким умом и растяжимой моралью, охотно балансирующих на той неуловимой границе, которая отделяет дипломатию от шарлатанства, несомненно, сложился вполне уже в то время.  Наблюдательные и проницательные, они умели угадать, что кому нужно, и торговали тем товаром, на который был спрос.  В Италии они открывали кафедры поэзии и толковали Гомера и Демосфена; в Москве они сосватали великому князю племянницу византийского императора, Зою (Софию) Палеолог.  Дело было щекотливое, так как папа считал Зою, которую он приютил у себя, ревностною католичкой, а для московского князя нужна была “православная христианка”.  Два левантинца - один итальянец, другой грек, уладили это затруднение как нельзя лучше.  Итальянец (Джан-Баттиста-делла-Вольпе, монетчик Ивана) взял на себя обмануть папу, обещав ему, что Россия подчинится Св. Престолу; грек (Юрий Трахонионт, magister domus или дворецкий отца невесты, Фомы Палеолога, перешедший потом на московскую службу) обманул Ивана III, засвидетельствовав, якобы от имени византийского кардинала Виссариона, “православное христианство” Зои и рассказав при этом кучу небылиц о ее женихах, которым она будто бы отказывала из отвращения к латинству (на деле женихи ей отказывали).  По дороге посланный Вольпе успел еще провести венецианцев, поманив их перспективой союза с Золотой Ордой и предложив себя в коммиссионеры.  Второе дело сорвалось, зато первое наладилось.  Московский “варвар” стал мужем “византийской царевны”, как не переставала себя величать католическая Зоя, превратившаяся на русской почве в православную Софию” (1472).

Опять - шарлатанство и сложная мошенническая проделка.

С Софьей Палеолог к Ивану III переходили права на византийское наследство.  Легенды пророчат, что освобождение Царьграда падет на долю русского государя.  “С своей обычной практичностью, московский князь спешит дисконтировать долгосрочный вексель и пустить выручку немедленно в оборот.  Отблеск св. Софии должен был упасть на Москву и сообщить ей новый ореол, дома и за границей”.  Это для Ивана III, по словам г. Милюкова, сделали “идеологи” из южных славян.

Г. Милюков очень уж скор и сердит.  Мысль о Царьграде не прошла бы через всю русскую историю, если бы в ее основе лежали только плутовство, легенды и побасенки.

Возникает мысль об объединении всей Руси под властью московского государя.  Эту мысль будто бы подсказал Ивану III римский папа Сикст IV.  Он хотел дать московскому государю королевский титул.  “Ляхи очень боятся того, - говорил московскому великому князю Поппель, - что если твоя милость будет королем, то тогда вся русская земля, которая под королем польским, отступит от него и твоей милости будет послушна”.

“На этот раз, - говорит г. Милюков, - как и в наше время, “черезчур большая забота о больном сделалась причиной болезни”.  Московский князь выслушал очень равнодушно уверения Поппеля, что не в папе дело, что титул короля может дать только император и что Иван может, если захочет, получить этот титул на известных услових от его господина.  Громкое имя “римского императора” было пустым звуком дли невежественных (!) ушей Ивана III.  Титул “короля” не только оставлял его вполне равнодушным, но даже раздражал, как знак какого-то подчинения.  Входя в европейскую семью, он хотел, если не быть первым, то остаться самим по себе, совершенно несоизмеримым с установленными ступенями европейской иерархии государей.  Первые московские послы не хотели уступать в чести ни Франции, ни Испании, тогда сильнейшим державам Европы.  В соборе св. Марка и в ватиканском дворце они претендовали на первое место; в Вене они требовали, чтобы император назначил в женихи дочери московского князя своего наследника; герцоги и маркграфы были для него слишком ничтожными особами.  Самая тонкая государственная мудрость не могла продиктовать Ивану более ловкого ответа, чем тот, который он дал Поппелю в своем наивном неведении европейских отношений.  “Что ты нам говорил о королевстве, - отвечали дипломаты московского князя германскому послу, - то мы, Божиею милостью, государи на всей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, и мы просим  Бога, чтобы нам и детям нашим всегда дал так и быть, как мы теперь государи на своей земле; а наставления, как прежде мы не хотели ни от кого, так и теперь не хотим”.

Логика, очевидно, совсем изменила г. Милюкову.  Зачем ему так хочется, чтобы Иван III холопствовал и унижался перед “европейскою иерархиею государей”? В чем тут “невежество”, если московский государь отлично понимает, что его титул гораздо выше, почетнее и независимее, чем титул короля, подручника императора?  Его ответ был не только “ловким”.  В нем сказалась подлинная “тонкая государственная мудрость” и даже нечто большее.  Ни левантинцы, ни Зоя Палеолог, ни римский папа, ни германский император не могли подсказать ему такого простого и ясного взгляда на значение русского самодержавия.  Этот взгляд вырос на московской почве, и знание “европейских отношений” ничего не могло бы изменить в нем.  Это просто вывод из действительного положения вещей и русской истории.  Иван, очевидно, умел думать своею головою, и лукавые речи германского посла не могли сбить его с толку.  Он не хотел идти по неумной в данном случае указке запада и сказал свое глубоко-сознательное русское слово.  С чего это г. Милюков косится и дуется на русского самодержца за то, что он не пошел в хвосте европейских государей?  Чрезмерность холопства не единственное доказательство культурности по шаблонам запада.  И все хитро задуманное и хитро поставленное г. Милюковым здание о не русском будто бы корне русского самодержавия падает при этих простых словах, в полной сознательности которых не может быть никаких сомнений.

Стремление московского правительства объединить все русские земли под властью московского государя, идея “панруссизма”, как говорит г. Милюнов, тоже было подсказано извне, западными дипломатами.  Но делали это дело русские люди последовательно и прямолинейно.  “Иван III это дело ведет с упрямой настойчивостью, поражавшей посторонних наблюдателей и приведшей к желанному концу.  В 1493 г. он формально принимает титул, подсказанный историческими прецедентами и освеженный в памяти дипломатами папы и императора: титул “государя всея Руси”.  На протест литовского зятя, державшего под собою половину этой “всея Руси”, московские дипломаты отвечают уже с уверенностью и аппломбом, которые надолго остаются их привилегией.  “Государь наш ничего высокого не писал и никакой новости не вставил.  Ибо от начала правый уроженец-государь всея Руси, чем его Бог подаровал, как дедов и прадедов”.  И по мере своих мирных захватов и военных приобретений, Иван III последовательно принимает раз принятую точку зрения.  Все, отнятое у Литвы, - “наша вотчина”.  “Да и не то одно наша вотчина, что ныне за нами: и вся русская земля, Божией волей, из старины от наших прародителей наша вотчина”, - не забывают прибавлять всякий раз москвичи.  За год до смерти Ивана (1504) этот тезис развивается еще определеннее.  “Вся русская земля - Киев и Смоленск, и иные города - от наших прародителей наша вотчина, и он бы (король) нам русской земли всей - Киева, Смоленска и иных городов... поступился”.  Эта глухая ссылка на “иные” города дает возможность постоянно расширять требования: так, в 1517 г., уже при Василии III, встречаем формулу; “Киев, Полоцк, Витебск” и опять-таки “иные города”.  На самого хладнокровного читателя сухих посольских донесений этот тяжелый, размеренный шаг московского “каменного гостя” способен произвести впечатление какого-то давящего кошмара”.

Какой, однако, г. Милюков нервный.  С такими нервами не только писать, но и читать историю нельзя, историю любого из существующих европейских народов.  Даже школьники знают, что в истории есть темные, кровавые страницы, для чтения которых нужны нервы.  Но удивительно, что те страницы, которые приводят г. Милюкова в такой ужас и наполняют его сердце чувством какой-то ненависти, ничего темного и возмутительного в себе не заключают.  Это блестящие страницы роста русского самосознания и русского государства.  Он и сердится-то собственно на то, что поднималась Москва, а не Литовское княжество, что выиграли дипломатическую игру московские государи, а не их противники.  Было бы пол-беды, если бы события русской истории г. Милюков воспринимал сердцем только иноземца, стороннего, но беспристрастного наблюдателя исторической жизни.  Но беда в том, что он озлобленный и пристрастный сторонник исторических недругов России, для когорого оскорбительны и обидны успехи русского народа.  И его пристрастное негодование доходит до озлобленной ненависти.

Теперь у нас XX в.  Торжествует общественная эволюция.  Закусив удила, мчится, роняя пену, “теория современного прогресса”.  Общественные идеалы определяются “потребностями будущего”.  А политика, как была политикой, так политикой и осталась.  Немецкий “каменный гость” тяжелым и размеренным шагом движется nach Osten.  Английский “каменный гость” тем же шагом и с тою же размеренностью движется на Индию, на Китай, на Египет, на буров и на туземцев черного материка.  До какой степени должен отяжелеть “давящий кошмар” г. Милюкова!  А что вынесли его утонченные и чувствительные нервы при последнем сербском перевороте?  А ведь это тоже “гордое” дело гордого XX в.!

Все это дутые и лукавые чувства.  “Мера вещей”, обязательная для историка, забыта ради цели холодного и рассчетливого памфлетиста.  Исторической правды тут нет, ибо слишком обижены тенденциозные страсти “идейной убежденности”.

Мы уже говорили, что г. Милюков по припципу менее существенное предпочитает более существенному.  Он и здесь верен своему принципу.  Московское самодержавие создавалось не с голоса запада, не по указке пришлых и заезжих иноземцев.  Льстивые и искательные речи всяких левантийцев - это чужая капля в русском море.  В государственном строе и в политике отражалась русская жизнь и действительность, а зарубежные “идеологи” только портили дело своими легендами и теориями.  В простых и точных словах московских дельцов г. Милюков видит “наивное неведение” европейских отношений, даже “невежество”.  А это была только полная ясность самосознания и “тонкая политическая мудрость”.  На что же собственно сердится и негодует г. Милюков, если московские люди хотели жить по своей правде и по своей совести?

Это верно, что “идеология” московского самодержавия, особенно по формулам заезжих льстецов, научной критики не выдерживает.  Но ведь это были XV, XVI и XVII вв.!  Если и в XX в. дело исторической критики стоит так странно и ненаучно, как оно стоит в “Очерках” г. Милюкова, - чего же требовать с московских посольских дьяков, хотя они смотрели на дела более трезво и вдумчиво, чем “идеологи” XX в?  “Идеология” сама по себе, конечно, пустяки.  Это дым и туман, пока она не имеет под собою реальной и фактической почвы.  А в Москве почва была и не для такой еще “идеологии”.  Московские государи были государями “всея Руси”.  Это право получили “изначала”, от своих прародителей и в конце концов собрали в своих руках всю русскую землю, что, конечно, хорошо.  Охота г. Милюкову полемизировать с левантинцами, - греками и итальянцами, с послами папы и императора, - когда не они, конечно, строили русскую землю и создавали устойчивую, широкую и сплошь русскую программу русской политики!