Золотые сны о золотом веке

    I.

Прежде, чем подводить итоги тому, что в ряде статей мы говорили о русской “интеллигенции”, считаем нужным, во избежание недоразумений, еще раз точно определить, что собственно нас интересует в этом слове и понятии.

Слово это несомненно двусмысленное.  И именно поэтому оно и дает повод к постоянным недоразумениям.

Часто это просто почетная кличка, условный ярлык более или менее образованного и просвещенного человека.    В этом смысле всем лестно быть “интеллигентными”, даже при самом ничтожном запасе знаний и жизненного опыта, ибо не быть “интеллигентными” стыдно, так как стыдно слыть неучем и невеждой.

На первых порах своего существования слово “интеллигенция” может быть и имело только это общее значение.   Оно молодо, это слово.   Едва ли и теперь оно достигло двадцатипятилетнего возраста.   Но скоро оно стало приобретать более определенный, технический, или, вернее, сектантский оттенок.

В шестидесятых годах было в ходу слово “развитой”.   И теперь еще оно не совсем забыто.   В то время далеко не всякий образованный и даже ученый человек имел право на лестный титул человека “развитого”.   Если женщина не стригла волос, а мужчина не резал лягушек, они не были “развитыми”.   В превосходной былине “Поток богатырь” А. Толстому удалось собрать воедино внешние признаки “развитости” того времени.   Надо надеяться, что талантливым мастерам русской сатиры в свое время удастся собрать внешние признаки и современной “интеллигентности”.

Как вольтерьянцы и фармазоны XVIII века, духовные христиане и мистики начала прошлого века, так “развитые” и “интеллигентные” люди нашего времени имеют свой, правда, крайне своеобразный символ веры, имеют различные степени посвящения, свои - строго определенного цвета - флаги и знамена.

Только человек известных “убеждений”, известного “направления” и ярко окрашенной “идейности” может заявить право на “славный пост” в этом “лагере”.   Это боевое слово и боевая кличка.   А раз так, оно, конечно, не может быть общим достоянием и отмечать всех образованных людей без исключения.

Сектантский смысл этого термина определился теперь с полною очевидностью.   Мы уже видели, что у г. Милюкова и г. Тернавцева, при всем несходстве их “идейносги” и “направления”, оно, как слово “человек” у Горького, звучит одинаково “гордо”, хотя особенного толку от этого и не получается.   Вполне понятно, почему в произношении этого слова появилась “гордая” нотка: в противном случае такие жупелы, как “дух времени”, “современная теория прогресса”, наклон “современной научности” (не науки, а “научности”), “мистические и пророческие” элементы в “проповеднике-агитаторе” не могли бы прикрыть той комической притязательности и тупого высокомерия, которые таятся за этими таинственными покровами.

В интересах точности изложения и строгой определенности мысли этот двусмысленный термин давно следовало бы отдать тем, кто особенно настойчиво предъявляет на него свои права и отнять от него более широкое и общее значение.  А теперь, пока им пользуются крайне легкомысленно и неосторожно, оно служит иногда для терроризирования людей пугливых, людей слабой воли и слабой мысли, но падких на почетные клички и ничем не заслуженное “признание”.

“Все интеллигентные люди” или “лучшая часть нашей интеллигенции”, - вещают властители теперешних легкомысленных дум, - признали, признают и должны признавать то-то и то-то, и кто не признает этого, тот не “интеллигент”.  Это что-то вроде папского интердикта, еврейского херема, лишения воды и земли для людей, со школьной скамьи утративших привычку пользоваться своею головою для своих надобностей.  Но эти интеллигентные анафемы будут вызывать только дружный смех, когда всем будет ясно, что самозванные “передовые умы” говорят не от имени знания и науки, а от имени сомнительной “научности”, “идейности” и “тенденции”.  Соблазнительное и лакомое право анафематствования и наложения херема, присвоенное кучкою сектантов, как притязание пустое и легкомысленное, только смешно, когда оно выливается в обычной для него высокомерной и педантической форме.

Если брать это слово в том именно смысле, в котором за последнее время оно чаще всего употребляется, т.е. в указанном сектантском смысле, многие головы вернут себе утраченную способность мыслить и расссуждать, не боясь деспотизма крикливых “учителей жизни”.  На грозный окрик: “передовые умы говорят”, обыватель не ошалеет, как прежде бывало, а спокойно скажет: “ну и пусть себе говорит; мало ли глупостей говорят передовые умы!” Возможность запугивания и помрачения читателя объясняется только двусмысленностью этого термина и тотчас же устраняется, как только слова приорeтают свое настоящее значение.

И есть еще одно обстоятельство, которое настоятельно побуждает к болeе строгому определению этого понятия. Положительные стороны “интеллигентной идейности” установить не легко, потому что их в сущности и нeт, а если порой и мелькнут какие-нибудь отрывочные и блeдные намеки, то у каждого на свой лад, а “тенденции” отрицания - ни для кого не секрет.

Самый характерный признак современной русской интеллигенции в ее “разрывах”.  Главных разрывов на ее знамени - пять. 1) разрыв с государством; 2) разрыв с церковью; 3) разрыв с народом; 4) разрыв с наукой и 5) разрыв с прошлым.

Ниже мы скажем об этих разрывах по существу, а теперь отмeтим только то, что эти отрицательные догматы “интеллигентной идейности” - далеко не общее достояние всего русского образованного общества, и поэтому торопиться подписываться под этою программою ради сомнительной “интеллигентности” - особой надобности нет.  В виду этого, люди, которые ни одного из этих разрывов не признают, отнюдь не могут быть допущены в “ряды интеллигенции” и, оставшись вне ограды этого сектантского капища, должны будут довольствоваться менее “гордою” кличкою, - например, названием людей образованных и просвещенных.

Несомненно, что за послeднюю четверть вeка в жизни русских людей, получивших высшее и также только среднее образование, возник и окрeп новый тип “умоначертания”, в основе которого лежали отрицательные и разрушительные “тенденции”.  Этот наклон “направления” крестили разными кличками, называли “убежденностью”, “духом времени”, “идейной убежденностью”, а чаще всего “интеллигентностью”. Постепенно это слово слилось именно с этим составом отрицательных “убеждений” и, как это всегда бывает с терминами, которые употребляются часто и слишком неряшливо, приобрело новое, специальное значение.

Вполне понятно, что на первых порах многим действительно образованным и просвещенным людям трудно расстаться с этим выветрившимся и обветшавшим термином, ибо они хорошо помнят то время, когда это слово звучало действительно “гордо”.  Но при желании сохранить за собою эту кличку, для них возникает та опасность, что их легко могут смешать с “интеллигентными” людьми тех пяти “разрывов”, о которых мы говорили и будем говорить и в этой статье.

Если слово утратило прежний невинный и безобидный смысл и стало боевым лозунгом, его уже нельзя вернуть к объему и признакам прежнего понятия.  И надо, конечно, отдать это знамя тем, которые особенно тесно под ним сплотились и считают его своим знаменем.

Все, что мы говорили об “интеллигенции”, конечно, относится не ко всему русскому образованному обществу, а только к той его - правда, большей части, которая с большей или меньшею сознательностью, по торной дороге “идейной убежденности” дошла до отмеченных пяти разрывов и именно в этом видит признак превосходства и высшего посвящения.  Этот термин шире тех терминов, которые отмечают журнальные и литературные партии.  Простой “либерал” - точно такой же “интеллигент”, как “передовой” когда-то “народник” и ныне передовой “марксист”.  Но люди, для которых прошлое показывает дорогу к будущему, стоят вне этого понятия.  Их называют отсталыми, хотя они хорошо сделали, что не погнались за этим стремительным движением в неведомые дебри и трущобы.  Рано или поздно “передовые умы” вернутся к этим отсталым, потому что они хотят летать по воздуху на восковых крыльях Икара.

Excelsior! Per aspera ad astra! - В этих благородных девизах много высокой поэтической прелести, справедливой и законной веры человечества в свои силы.  Но именно поэтому эти девизы рисуют очертания великого, трудного и очень редкого даже в истории подвига.  Не надолго возвышается тот, кто, подскочивши с болотной кочки, падает в гнилую трясину.  На мучительный, медленный и долгий труд решается тот, кто знает, что трудна и далека дорога до небесных светил, но в высоком одушевлении отказывается от радостей и утешений жизни ради высокой цели.  Но, когда толпы ленивых и праздных мечтателей и говорунов начинают утверждать, что astra у них в кармане, что они уже давно дошли до этих  бессмертных светочей и теперь безпечно улепетывают дальше, является вполне законное сомнение в достоиистве этих сомнительных звезд.  Является мысль, что эти звезды из сусального золота куплены в магазине дешевых и плохих игрушек.

Наша интеллигенция так давно и быстро идет вперед, что она ушла бы далеко, если бы действительно шла и шла действительно вперед.  На самом деле она идет назад, к катехизису Мартина Лютера, к вольнодумству Татищева и Радищева, к “умоначертанию” вольтерьянцев и фармазонов, к легкомысленному неверию Новикова и Лабзина.  Не будь Лютера, не было бы и русской “интеллигенции”, хотя Лютер, конечно, отказался бы от всякого общения с нею.

В самой сущности русского образования и просвещения за последнее время было что-то такое, что замутило строгое и последовательное мышление в самых его источниках, развило и укрепило в людях такое поразительное легкомыслие и легковерие, что они перестали видеть то, что есть, и “идейно убеждены”, что видят то, чего нет.  Мечтательность приобрела болезненный характер.  Несомненно, что среди здорового общества декаденты, босяки и исторические материалисты никогда не нашли бы себе кредита.

Мы делаем попытку установить и закрепить черты “нового слова”, “духа нашего века”, поскольку они сказались в сознании образованных и полуобразованных людей нашего времени, т.е. тех людей, которых принято называть “интеллигентными”.  Задача, думается откровенно, трудная.  Через несколько десятков лет, когда опять, как это всегда бывало, новый мыльный пузырь лопнет, когда слово “интеллигент” в обиходной речи приобретет такой же комический оттенок, как слово “фармазон”, - а это, конечно, будет, историк в десяти строках рельефно и сжато очертит форму легкомыслия и легковерия нашего времени, если не захочет иллюстрировать свой суровый приговор анекдотами и для того времени маловероятными курьезами “идейной убежденности”.  А теперь, когда “интеллигенция” стоит сплошной стеной вокруг удивленного ею стороннего наблюдателя, когда в “интеллигентных” речах, как в первобытном хаосе, смешаны семена самых несовместимых [? - нрзб.] верований и убеждений, - трудно рассмотреть философское и психологическое зерно, которое догнивает в этой слежавшейся рутине.  Старо то новое, которое теперь называют новым, и в “новом слове” много лицемерия и лукавства.  Мы не мечтаем о возможности дать полную и всестороннюю характеристику “духа нашего века”.  Мы только собираем материалы для этой характеристики, в глубоком убеждении, что они будут ценны для будущего историка русской культуры.

Мы не думаем, чтобы г. Милюков и г. Тернавцев были лучшими “идеологами” современной “интеллигентной идейности”.  Смешно было бы искать у них широкой и многосторонней системы взглядов, охватывающих главные течения исторической и текущей жизни.  Пережевывать ветхие догмы отнюдь не утонченного материализма, ратовать за ветхий завет ради устранения нового, отрицать веру в загробную жизнь - дело и не новое и нехитрое.  При материалистическом понимании жизни - многое остается вне поля зрения, а то, что зримо слишком плотскими очами, бледно и невыразительно.  Да и в материалистической постановке своего учения - они не большие мастера.  Постоянные противоречия, слова вместо понятий и представлений, сбивчивые и неточные определения свидетельствуют о том, что они мало поработали над уяснением своей точки зрения и витают в метафизических туманах, не рискуя спуститься на землю, ради которой будто бы они и подняли стяги для борьбы с “чем-то высоким и, по шутливому выражению Алмазова, даже небесным”.

Но их попытки во всяком случае дороги и ценны.  Они, - каждый, конечно, по-своему, - попробовали систематизировать очень уклончивую и почти неуловимую “идейность” нашего времени.  Пусть они сделали это плохо, пусть лучшие лавры за эти подвиги они оставили своим последователям и преемникам, - но за ними слава почина.  Они осмелились стать истолкователями “духа времени”, - этого таинственного незнакомца, который будто бы вершит все дела на нашей планете.

“Дух времени” можно было бы назвать понятием метафизическим, если бы не жаль было применить такой старый и почтенный термии к современным фикциям.  “Духом времени”, как и духом современной “научности”, особенно козыряет г. Милюков.  Но в тон ему, с тем же подъемом кудесничества и чарования, г. Тернавцев рекламирует дар пророчества в недрах современной интеллигенции и этим зовет всех на “простор мирового служения”, утянув слово “простор” с лукавой картины Репина.  Очевидно, что времена волхвов, заклинателей и прорицателей еще не прошли.

    II.

Чтобы принять интеллигентное крещение, надо “разорвать” со многим.  Уже не раз наивные “передовые” умы говорили, что сила интеллигенции - в отрицании и разрушении, забывая, что это собственно забавы и развлечения дикарей, а не людей мирных и образованных.  Во всяком случае несомненно, что рубрики отрицания в “духе времени” гораздо определеннее и ярче, чем туманные и часто очень неприглядные его положительные идеалы.

Остановимся на “идеологии” этих диковинных “разрывов”, проповедь которых свидетельствует о падении серьезного и строгого мышления и умственной жизни вообще.  Рассмотрим их в том порядке, который мы наметили выше.

I.  В основе современных протестов против государственности лежит младенчески-легкомысленный оптимизм.  Суровые и непреклонные протестанты на самом деле только убежденные поклонники “идиллии во вкусе Теокрита и Виргилия”.

До нас люди были грубы, злы и жестоки.  Это и естественно.  У них не было железных дорог, телеграфов, телефонов и граммофонов.  Теперь нравы смягчились. Идеи братства, равенства и свободы проникли во все слои населения.  Электрические трамваи, может быть, скоро появятся даже на улицах Петербурга.  Жизнь не идет, а летит вперед, и для суждения о том, что такое человек, как homo sapiens и существо нравственное, можно брать только наше поколение, ибо наши ближайшие предки, говоря откровенно, никуда не годились.  Наше поколение - это новая порода людей, каких никогда не было и никогда не будет.

В виду полной умственной и нравственной зрелости людей нового времени для них всякая дисциплина излишня.  Она даже оскорбительна для представителей такой тонкой и сложной духовной организации.  Канадские духоборцы, повторяя речи своих интеллигентных вдохновителей, протестуют против всяких “человеческих” законов и повинуются только голосу своей совести, - другими словами законам “божественным”.  “Совесть” текущего и истекающего человечества достигла высокой степени совершенства, даже праведности и святости.  А праведнику “никаков закон не лежит”.

Вот та идиллическая фикция, которая лежит в основе как сектантского, так и всякого другого анархизма.  Многим легкомысленным “передовым умам” кажется, что общество переросло формы государственной жизни и что “новые” люди, освободившис от всякой опеки, как молодые бычки на выгоне, будут “естеством законное творить”, ибо они “сами себе суть закон”.  На почве такой фантастической мечтательности только и возможны эти институтские “золотые сны сердца” о золотом веке.

Но и эти сны - стары.  Все это было.  Eadem - и даже non aliter.  Исторические справки дают очень своеобразное освещение этим наивным грезам.

Еще Посошков горячо протестовал против духа и сущности учения Лютера.

“По Мартинову толкованию: еже есть на свете, то все чисто и свято, и они все святы, и греха ни в чем нет”.  “Все свои грехи причитают к Божией вине, а не к своей, говоря: таковых-де нас Бог сотворил”.

Что же, “по вашему люторскому высокоумию ни за какую вину наказания чинить не следует?” Но “Бог сотворил человека самовластным: идти скорбным или веселым путем, - в том воля наша”; “хотим здесь веселиться, там возрыдаем, а хотим там веселиться, подобает нам здесь нужду претерпети”.

Когда Посошков писал эти строки, он, конечно, не думал, что он протестует не только против люторства, но и против “идейной убежденности” русской интеллигенции конца XIX и начала XX в.  “Дух времени”, который так гордо” звучит у г. Милюкова, оказывается очень немолодым, ибо в сущности это “Мартинов дух”, дух немецкого люторства, только вполне освободившийся от всяких религиозных представлений.

В аргументации новомодных “учителей жизни”, повторяющих “мартиново толкование”, как и во всех их “убеждениях”, есть внутреннее противоречие.  Люди стали настолько хороши, что никакие внешние рамки, никакие “человеческие” законы им не нужны.  С другой стороны “ни в чем греха нет”, “все чисто и свято” и “они все святы”.  А если и грех у людей свят, то нехороши и люди, ибо, отвергая самую категорию нравственности, они тем самым возбуждают особую бдительность представителей земной справедливости и “человеческих законов”.  Другими словами, люди остались такими же немощными и порочными, но только слабость стали называть силой, а порочность добродетелью.  Старая и многотрудная задача “прогресса” решена была в один миг: стоило придать словам те понятиям обратный смысл, чтобы человечество сразу же “переродилось” в моральном и умственном отношении.

Самая мысль о неизмеримом превосходстве нашего поколения над длинным рядом предшествовавших генераций покоится на забавном в сущности смешении понятий.  У нас есть фонографы и граммофоны, которых до нас не было; значит, мы лучше, т.е. умнее, честнее и нравственнее всех людей, до нас живших.  Успехи техники смешиваются с умственным и нравственным совершенствованием человеческого рода.  Этот приятный самообман, теша “гордость” духа времени, наполняет сердца современников сознанием такого превосходства, которое никакой критике не подлежит и подлежать не может.

Петровский “полигистор” В.Н. Татищев смотрел на этот вопрос далеко не так, как смотрел на него Посошков. “Любочестие, любоимение и плотоугодие нам от Творца всех вместе с душой вкоренены, а так как Бог есть творец добра, то и все, что он сотворил, не иначе, как добром именовать можем”.  По наклонной плоскости такой “мартыновой” логики можно скатиться даже до того “дна”, на которое опустились симпатии и восторги интеллигенции наших дней.  Но в дни Петра Татищеву незачем было делать такой “огромный шаг вперед” .  “Мнится, пристойнее, - скромно и в тон Петру и Феофану Прокоповичу умозаключал он, - чтобы законы церковные состояли под властью высшего мирского правления”.

Полигистор, очевидно, был  “мартиновым” или, что то же, Феофановым учеником.  “Ни в чем греха нет”, “все чисто и свято”, святы - “любочестие (честолюбие), любоимение (стяжательность) и плотоугодие”.  Томас Мор в его “Утопии” был скромнее.  Чистыми и невинными радостями человечества он признавал только три физиологические отправления организма, присовокупляя к ним и четвертую отраду - “чесание зудящего места”.  Из программы Татищева современный нам экономический материализм удерживает только “плотоугодие”, как фундамент всех других социлогических  надстроек.  Из Татищева с его “мартиновым толкованием” потихоньку, да помаленьку вылупилась и современная “интеллигенция”.

Кн. Щербатов по-своему подводил итоги этого “идейного движения”.  “Уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера, - исчезла рабская боязнь ада, но исчезла и любовь к Богу и к святому его закону; и нравы, за недостатком другого просвещения исправляемые верою, потеряв сию подпору, в разврат стали приходить”.  Слова “разврат” в словаре Татищева, конечно, не было, ибо и плотоугодие мы “не иначе, как добром именовати можем”.  “Пристойнее, мнится”, говорить не “разврат”, а “легкость нравов”.

Г. Милюков в “Очерках по истории русской культуры” стоит за Татищева, а не за Посошкова.  Так, по крайней мере, можно судит по двум его замечаниям о литературных произведениях второй половины XVIII в.

“Переводный роман был серьезной культурной силою, облагораживавшей чувства и возбуждавшей умственные интересы.  Чтение романов, наряду с затверживаньем любовных песен, было первой школой русского идеализма”.

Тогда переводились на русский язык далеко не лучшие произведения иностранной литературы.  Переводные романы того времени по достоинству напоминают современные лубочные изделия и фельетонные романы наших уличных газет.  Можно думать, что “русский идеализм” был бы серьезнее и степеннее, если бы он вышел из другой первоначальной школы.

Сотрудники Хераскова, “юные поэты оправдывают человеческие страсти и эгоизм, как вложенные высшей волей; считают игру страстей залогом земного счастья и находят справедливым и законным пользоваться этим счастьем на земле; пессимизм кажется им грехом против Божества”.

Неукротимая жизнерадостност всякого материализма - недолговечна.  Соломон, который в свое время видел в эгоизме и игре страстей “залог земного счастья”, не устоял в оптимистической легкости нравов и изрек, что “все суета”.  Но “'эгоизм и игра страстей” и до сих пор остаются в системе “идейной убежденности”, ибо эта убежденность изготовляется ad usum delphini, т.е. для молодежи, которая, но своей неопытности, в каждом пустяке, не исключая и “плотоугодия”, видит “залог земного счастья”.

Г. Милюков утверждает, что с царствования Екатерины, когда основною мыслью в литературе того времени была та, что общественный строй в интересах “человечества” может и должен быть перестроен на “разумных” началах, - начинается непрерывная традиция русской общественной критической мысли.  Пусть будет так, хотя с перерывами, через Бирона и Феофана Прокоповича, ее начало, несомненно восходит к Лютеру.  Тем интереснее, конечно, “идеи” и “тенденции” по этому вопросу в век Екатерины.

Опыт этой мудрой законодательницы для нашего времени имеет особо поучительнпе значение.  “Мудрость” законодателя тогда рисовалась в самых фантастических, прямо баснословных размерах.  Стоит подписать соответствующий указ, чтобы создать “новую породу людей” и всех и каждого сделать счастливыми.  “Все и каждый” будут счастливы без всяких трудов и усилий со своей стороны, так сказать, на зло себе, ибо где им понять философское свободомыслие просвещенного и просветительного абсолютизма?

Всех и каждаго? Значит, и простой народ? Казалось бы так.  В таком случае нельзя не отметить одну черту, которая очень характерна для всех торопливых законодателей и “проектистов” как XVIII, так и позднейших веков.  Есть два сорта людей - “чернь” и “порядочные люди”.  “Подлость” надо отличать от “благородства”.

“Довольно с нас, - говорил Вольтер, непогрешимый оракул всех екатерининских вольнодумцев и вольтерьянцев, - если все порядочные люди будут презирать суеверие”, т.е. религию.  “Народ всегда останется груб и невежествен: это скот, которому нужно лишь ярмо, кнут, и сено”.  Начало “непрерывной общественной критической традиции”, очевидно, ничего хорошого не обещало, как это и оказалось впоследствии.  Полное презрение к тем, ради которых главным образом и затевалось мудрое законодательство, сохранилось в этой традиции, как нечто существенное и постоянное.

“Боже сохрани, - писала Екатерина в “Наказе”, чтобы после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, больше процветающ на земле; намерение законов наших было бы не исполнено: несчастие до которого я дожить не желаю”.

Екатерина несомненно обладала острым  и ясным умом.  Она умела быть осторожною и не поддавалась идиллическим видениям своих друзей-энциклоиедистов.  Эти слова сорвались с ее языка под влиянием “духа времени”, который все вопросы решает с плеча и без малейших колебаний.  “Разрушу храм сей и в две минуты построю новый”, - и теперь говорит сторонники каждой куцой и хромоногой “доктрины”, которая на два дня входит в моду.  Но “мудрость” законодателя - в исторической жизни народа дело иногда весьма сомнительное.

“Мое честолюбие не было дурно, - говорила потом Екатерина, когда опыт развеял ее слишкои розовые мечты. - Но, быть может, я слишком много взяла на себя, поверив, что люди могут сделаться разумными, справедливыми и счастливыми”.

“Люди глупы и неблагодарны, - писала она впоследствии, - они сами не понимают, в чем их прямое добро состоит”.  Это вечная ошибка всех мудрых теоретиков, которые всегда полагают, будто бы только они знают, в чем состоит добро для “всех и каждого”.   И у современных нам доктринеров не мало припасено этого “добра” на блаженство “человечества”, только спросу на этот товар нет и нашим марксистам, например, как и Екатерине, приходится жаловаться на то, что люди “глупы и неблагодарны”.

Наивную веру в просвещенный деспотизм и в магические чары “мудрого” законодательства поддерживали при Екатерине вольнодумцы и вольтерьянцы.  Екатерининские фармазоны мечтали о нравственном совершенствовании “по градусам”.  Многосторонняя Екатерина сделала опыт “перерождения” человечесгва и на этой дороге.

“Мы не сомневаемся о скором исправлении нравов, писала она во “Всякой Всячине”, - и ожидаем немедленного искоренения пороков”.

Но, как уже известно, люди “глупы и неблагодарны”.  Это не удалось сделать так скоро: нравы не исправлялись и пороки не искоренялись.  И, что хуже всего, нашлось немало охотников по-своему искоренять пороки и исправлять нравы.  Появились уже и статьи с подобными проектами.  На основании полуторавекового исторического опыта можно сказать, что для русской интеллигенции, так сказать, специализировавшейся на этом вопросе, - это дело пустое и плевое.  Каждое новое поколение, ничтоже сумняшеся, берется за это дело и не его вина, если “воз и ныне там”.  Оно писало статьи и строило теории.  Это невинное развлечение “передовых умов” не надоело и по сию пору.

По стопам Екатерины пошли и другие публицисты того времени.  Это уже было нехорошо.  Екатерина стала подумывать о том, “чтобы впредь никому не рассуждать, о чем кто не смыслит, и никому не думать, что он один может весь свет исправить”.

Гримм перед революциею наблюдал такое же явление и во Франции.  “Теперь нет такого школьника, - говорил он, - который бы не проектировал, едва сойдя со школьной скамейки, новой системы государственного устройства; нет писателя, который бы не считал себя обязанным внушить земным властям, как им лучше всего управлять своим государством”.

С Екатерины, по словам г. Милюкова, начинается “непрерывная история интеллигентного общественного мнения в России”.  Повидимому, он прав: и в XX в., как в XIX в., школьники заняты исключительно проектами новых систем государственного устройства, которые необходимо провести во мгновение ока “ради блаженства всех и каждого”.

Но противники Гримма находили, что школьники в своих реформаторских порывах не встречают достаточно энергичной поддержки со стороны правительства, и это их огорчало.

“О вы, управляющие умами и волею народов властители, - патетически говорил Радищев, - колико вы бываете часто кратковидцы и близоруки, - коликократно упускаете вы случай на пользу общую, утушая заквас, воздымавший сердце юности.  Единожды смирив его, нередко навеки соделаете калекою”.

Мысль Радищева недавно повторил, в своеобразной форме, г. Тернавцев.  “Обходя пророческую и мистическую сторону христианства, - говорил он, - обезкрыливают его - тупо, легкомысленно, лукаво”.  А пророческих и мистических откровений можно ждать только от наличной интеллигенции, которая “создала свой тип безрелигиозного проповедника-агитатора, подвизающегося  в пространстве,  бесстрашного, напролом прошедшего всю русскую жизнь со своим словом и делом”.

Чтобы не погибал даром радищевский “заквас”, г. Тернавцев, как мы указали в нашей статье “Ингеллигенция и церковь”, проектирует учредить институт интеллигентных пророков , имеющих поступить на штаты приходского духовенства, не удовлетворяющего своему высокому назначению.  Тогда “заквас”, ничем не “утушаемый”, расцветет во всей своей законодательной, пророческой и мистической красоте, на диво всем векам и народам.

Удивительно только то, что “дух времени”, каким был при Радищеве, таким остался и до наших дней.

Если уроки истории не потеряли своего значения, если каждый опыт в общественной и государственной жизни имеет ценность и убедительность для людей, способных мыслить, - то надо сказать, что стремление “переродить” человечество и искусственно развести “новую породу людей” до сих пор успехом не увенчалось.  Люди, как были, так и остались людьми, у которых и нравы бывают попорченными и пороки упорными.

При всей элементарности этого вывода он для нашего времени имеет огромное значение.  Почти все жизнерадостные и радужные теории теряют свои крылья на этой несомненно реальной почве.

Мы в нравственном и умственном отношении лучше наших предков, лучше всех бывших людей.  Человеческие добродетели и способности в будущем достигнут небывалой, неожиданной высоты и люди ничем на людей не будут похожи.  И современные передовые умы знают это будущее досконально, - гораздо лучше, чем настоящее и прошедшее.

“Мы не верим, - говорит г. Милюков, - ни в какии исторические санкции и ищем оправдания того или другого общественного идеала исключительно в его соответствии с потребностями настоящего и будущего.  Его тожество с идеалами прошлого может только доказывать отсутстие такого соответствия и свидетельствовать о его отвлеченности, нежизненности”.

Вот на какую скользкую почву становятся наши передовые умы! Речь г. Милюкова так и искрится “пророческими и мистическими” видениями саыых пестрых оптимистических цветов.  Он прорицает, но его прозорливость не прозорливость Кассандры.  Той в таинственной дали грядущего Аполлон открывал образы скорби и беды.  Г. Милюков пророк жизнерадостный и восторженный.  Ему, как и Екатерине когда-то, снится только “блаженство всех и каждого”.  И он безусловно убежден, что с помощью “современной теории прогресса” непременно этого достигнет и весело радуется тому, чего еще нет и чего, может быть, и не будет.

Спорное и сомнительное это дело - “потребности настоящего”.  Тут каждая “лучшая часть интеллигенции”, а их видимо-невидимо, - останется при своем мнении.  Что для Радищева вожделенный “заквас”, то для Посошкова только “безумие и бесстрашие”.  Во всяком случае при практической постановке вопроса о “потребностях настоящего” можно ожидать большой потасовки.

Но что сказать о “потребностях будущего”, которое будто бы решительно ничем не связано с прошедшим?  От кого г. Милюков узнал, в чем именно заключаются эти потребности? А если этот голос из таинственной тьмы грядущего - обманул его?

Предугадывать и порицать - дело не легкое.  В этой сомнительной области бывали ошибки и ошибки крупные.  Кроме пророков бывали и лжепророки.  Чем же г. Милюков докажет, что он действительно мастер  в этом деле и по приметам эволюции предсказывает будущее гораздо лучше, чем гадалка по кофейной гуще?

Это очень комическая черта в “умоначертании” “передовых умов” и “лучшей части интеллигенции”.  Целая фаланга писателей угощает неприхотливых читателей яркими страницами из истории...  будущего.  Это теперь самый модный и популярный вид современной литературы.  Конечно, эта история будущего слагается в духе той партийности, в которой, по верному замечанию Екатерины II, “больше уверенности, чем знания”.

И воистину нашу “интеллигенцию” надлежит признать “новой породой людей”, если она не верит в “исторические санкции”, т.е. в то, что несомненно было и что можно узнать и человеку, а верит в историю будущего, т.е. в то, чего почти наверное не будет и что “зримо” только таким прозорливим очам, как очи современных волхвов, гг. Милюковых и Тернавцевых.

Но, если мы не ошибаемся, обыкновенные люди “кратковидцы” и будущее вообще скрыто от смертных очей.

Это, конечно, детски легкомысленная затея - судить о настоящем и прошлом с точки зрения будущего.  Среди нашего поколения она имеет некоторый успех, потому что это поколение, оторвавшись от исторической почвы, одержимо болезненною мечтательностью и самым первобытным легковерием, ибо прошлый опыт не “сдерживает его младенческой стремительности”.

Только совсем сбитая с толку и совсем путанная голова может поверить, что можно установить “соответствие общественного идеала” с потребностями будущего и что это менее “отвлеченно” и более “жизненно”, чем соответствие этого идеала с традициями прошлого.  Прошлое мы можем знать и можем говорить о нем с большею или меньшею компетентностью, а говорить от имени будущего могут только совершенно неопытные в деле мышления люди.

Весь этот мечтательный, воистину безжизненный и даже просто глупый сумбур надо отбросить прочь, чтобы ясно и отчетливо представить себе сущность дела.  Все фикции разлетаются, как только вопрос ставится точно.

Знаем ли мы будущее? Конечно, нет.  А о всяких догадках - бабушка еще на-двое говорит.

Доказано ли, что наше поколение в большей степени одарено умственною и нравственною энергиею, чем все поколения всемирной истории?

“Человек - это звучит гордо”, - говорят босяки Горького.   Бессмысленная фраза, достойная босяка.  Имя человека гордо звучит только тогда, когда человек достоин этого имени.  Ведь слово “пропойца” не звучит гордо, хотя именно такими и бывают некоторые люди.

Есть основание думать, что теперь с нарочитым усердием надо доказывать совершенно обратную мысль.  Не хуже ли люди настоящего и предположительно ближайшего будущего, чем люди прошедшего? Правда, слова, которыми мы пользуемся в обиходной речи, кажутся лучше, т.е. теперь больше нравятся, чем слова наших предков.  Но за этими хорошими словами часто скрываются дурные побуждения и чувства.  Власть денег - “любоимение” - еще никогда не имела такой силы над совестью людей.

Техника, конечно, идет своим чередом, но причем же тут “нравственное перерождение” общества?  А если “все свято и чисто” и “все святы и чисты”, то устраняется и самый вопрос о добром и злом, т.е. вопрос о нравственности и даже о самой возможности прогресса в этой области.  В противность мнению Данте, по суду наших поэтов, “чист и свят” Иуда.  А теперь, с точки зрения “высшей морали”, особенно святы и чисты босяки и жулики.  Точно так же, если говорят, что все, что сказано или написано, умно, устраняется самый вопрос об уме и глупости, т.е. вопрос о нормах мышления.  Это порой не без ловкости делают “передовые умы”, но от этого глупость не становится умной, а порок добродетелью.  Если же есть злые и глупые люди, то общество не может жить без внешней дисциплины и законной принудительности.

А “Мартиново толкование”, что люди злы и плохи “по Божьей вине, а не своей собственной”, больше всего на руку людям злым и порочным, которые, прикрываясь мнимо-возвышенными принципами, ищут большей свободы для мошенничества, любоимения и плотоугодия.

При такой действительности разрыв с государством является признаком не общественного прогресса, а регресса, ибо он содействует развитию и укреплению в личной и общественной жизни худших инстинктов человеческкой природы, ныне щеголяющих в личине какого-то превосходства и высшего посвящения.  Так, конечно, и должно быть, ибо на софизмах нельзя строить общественной и государственной жизни.

Все эти юношески-задорные толки о новой породе людей, о “высшей мудрости”, о “высшей морали”, о чрезмерных успехах прогресса и эволюции, пристойнее было бы серьезным людям бросить, хотя бы уже потому, что всегда найдутся свои Гриммы, которые усмотрят в этих колоссах и титанах просто школьников.  Эти двуликие Янусы, титаны сзади и школьники спереди, обладающие способностью дурачить и морочить “заквас юности”, недолго носят лавры популярности и скоро сдаются в архив истории под презрительными кличками “фармазонов”, “нигилистов”, “толстовцев” и т.д.  То, что было когда-то таким гордым и кичливым, в глазах новых поколений трактуется, как сор и отбросы истории.

Все эти толки о “переродившихся и возрожденных”, особенно вредны именно потому, что все эти сверхчеловеки, подолгу и с увлечением предаваясь гордости, отвыкают от работы и бьют баклуши, когда кругом дела по горло.
 

    III.

II.  О форме и причинах “разрыва” интеллигенции с церковью мы уже говорили в статьях “О русской церковной традиции” и “Интеллигенция и церковь”.  Мы отметили ту любопытную формулу г. Милюкова, что будто бы англичане любят свою церковь, французы ее ненавидят, а русские интеллигентные люди относятся к  ней, и по всей справедливости, совершенно равнодушно.  По его терминологии есть русская вера, французская вера, английская вера и т.д.  Очевидно, свои счеты с формами и видами христианского вероисповедания г. Милюков сводит не на богословской и не на философской почве.

Г. Тернавцев очень враждебно относится к “исторической” церкви и превозносит церковь мистическую, которой, по его словам, предстоит блестящее будущее.  Таким образом почти на всем протяжении отрицания он вполне солидарен с г. Милюковым.

Что же выигрывает интеллигенция от этого разрыва с церковью?  И что собственно оттолкнуло ее от церкви?

“В национальном самосознании, - говорит г. Милюков, - религия является часто столь же существенной и представляется столь же коренной и исконной чертой национальности, как и язык”.  “Религия в подобных случаях, очевидно, ценилась не по внутреннему своему значению, а как символ социальной обособленности исповедующего ее населения.  Социальная роль религии может быть огромна, и в то же время вероисповедное значение ее сводится к нулю”.

Сказано сильно, но жаль, что автор ничем своей мысли не доказывает.  Русская вера не признала догмата о папской непогрешимости и не поверила Лютеру, будто бы все чисто и свято, и будто бы все святы.  В принципиальном отношении это дело огромной важности.  Между двумя крайними течениями она заняла вполне определенное и самостоятельное положение и именно в виду этого создала свой идеал святости и праведности.  Напряженность и глубина религиозного сознания у подвижников русской церкви свидетельствует о живых и творческих началах в самом  исповедании, в самом учении русской церкви.

Вопрос этот очень сложный и материалов для его обсуждения в русской жизни и в русской истории много.  Автор не считается с этими материалами и довольствуется совершенно голословными утверждениями.  Он знает своих читателей, которые подобным выводам верят всегда на слово и доказательств не требуют.  Но все эти выводы слишком торопливы и легкомысленны.

Церковь сознает и должна сознавать себя, как Церковь вселенскую.  Истина, которую она исповедует, истина для всех людей, для всех времен и народов.  Будет время, когда все признают эту истину и будут исповедывать ее едиными усты и единым сердцем.  Но это время еще не настало.  Еще народы враждуют между собою, и не только из-за вопросов веры.  В виду этого церковь вынуждена все свое внимание, все свои творческие силы отдать своему стаду, чтобы воспитать и утвердить его в началах вселенской и вечной правды, признание которой - дело времени.  В этом великая историческая заслуга церкви.  Если это сознание сопровождается сознанием своей обособленности от других народов, то это, конечно, вполне естественно.  Если другие думают иначе, я могу признать их правду только в таком случае, если свою веру признаю не правой.  Не на всякие компромиссы можно и следует идти ради такой фантастической и безжизненной фикции, как космополитизм, представляемый не на религиозной почве.  Обособленность и даже одиночество часто бывают только внешним признаком крепкой веры в правоту своей мысли.  Чрезмерная оощительность и искательность свидетельствуют о безпринципности тех граждан мира, для которых все правды хороши, ибо у них нет своей правды.

И обособленность отнюдь не мешает человеку развиваться и возрастать в меру возраста совершенно.  Это даже свидетельствует о сосредоточенности умственной жизни и полноте сознания.  Если же народ видит в церкви символ своей обособленности, то это, конечно, потому, что дело веры и совести для каждого человека и народа - самое высокое и дорогое дело, и разделение на этой почве особенно мучительно и печально.

Современный космополитизм сложился не на христианской почве.  В основе его лежат юридические и политические соображения.  Всечеловеческая правда веры не имеет ничего общего с междуплеменною и международною уступчивостью и терпимостью людей, у которых нет ни веры, ни убеждений.  Но вера церкви в будущее единение всех людей в одной христианской правде вводит в заблуждение людей, которые не хотят и не привыкли думать, и побуждает их видеть в этом оправдание космополитизма.

Нетерпеливые пророки торопят церковь идти на путь сделок, уступок и комиромиссов, ибо, как говорит, например, г. Тернавцев, наше время есть время “завершительное в истории не только России, но и всего человеческого рода”. Другими словами, близка кончина мира и пора ждать пришествия антихриста.

На чем же основана эта ребяческая вера в то, что будто бы настали какие-то особыя времена, будто бы явились и нужны какие-то особые люди, будто бы надлежит решать какие-то новые, еще небывалые в истории задачи?  А мысль, что все человечество переживает какой-то трагический кризис в первый раз за время своего существования, есть не только у г. Тернавцева, но и у г. Милюкова, у других пророков экономического материализма, у всех передовых умов.  Это характерная черта духа нашего времени.

Вспомним еще раз сакраментальную фразу Горького: “Человек - это звучит гордо”, - а гордость ни меры, ни границ не знает.  Мы - “новая порода”.  В жизни человечества еще не было таких умных и великолепных людей, как мы.

Это гордо.  Но не совсем гордо.  А что, если в будущем явятся люди и получше нас?  Не утратим ли мы тогда своего сверхчеловеческого величия?  Что, если с каждым годом будут являться все новые и еще более новые породы людей?  Да не будет.  От этой обиды нас спасет... антихрист.  Скоро кончина мира и звук последней трубы.  Мы так хороши, что без нас миру останется только погибнуть.

Критика трудна, а самокритика, конечно, еще труднее.  Пусть мы перл создания.  Но что, если природа додумается и до лучшего перла? В виду возможности и такого предположения, наши мистические пророки с антихристом-то могли бы и повременить.

Когда люди - основательно или ошибочно - ждут большой катастрофы, паника проникает в умы и сердца даже стойких и мужественных людней.  Самые вздорные и нелепые слухи приобретают оттенок правдоподобия.  На почве общей растерянности расцветают буйная, совершенно несуразная философия и мораль дикарей, которые не совсем уверены, что и завтра взойдет над землею солнце.  Воображение людей нашего времени чем-то явно напугано и выливается в самых причудливых и несообразных формах.  Такой спокойной, медленной и мощной работы мысли, которую мы находим у мастеров римского и греческого античного мира, нет и не может быть у людей, которые каждый день дрожат, ожидая гибели мира.  Вот почему очень далекие и очень туманные образы и идеалы грядущих дней испуганным и растерявшимся “передовым умам” кажутся стоящими на очереди и требующими немедленного решения.

Когда раскольники ждали трубного гласа, всех призывающего на страшный суд, они бросали свои дома, свои семьи, все свои дела и, считая себя почти мертвыми, ложились в дубовые колоды.  Чего-то подобного ждет и “интеллигенция”.  В “завершительный” период истории не до будничной работы.  Брошены все дела общественной и государственной жизни, которые требуют неусыпного внимания и энергичной работы и постыдная праздность находит мнимое оправдание в мнимой исключительности нашего времеыи.  Человек живет не всем умом и не всеми творческими способностями своей мысли.  Зрелые и обдуманные произведения искусства не могут явиться в век праздной, но суетливой разбросанности.  Только чудовищное, дико-причудливое и ни с чем несообразное пленяет и порабощает “умы”.

Это до известной степени объясняет, почему доморощенные “властители дум” со своей заоблачной высоты пытаются “стыдить” церковь, как делает это, например, г. Минский.

Дидро в свое время поучал Екатерину II новой государственной мудрости.  Екатерина внимательно слушала талантливого говоруна, но далеко не всегда с ним соглашалась.  В этих спорах г. Милюков на стороне Дидро против Екатерины.

“Пусть так, - говорил императрице Дидро, - пусть религия нужна ей, как политическое средство: но он будет доказывать что это плохая политика для монарха: признавать власть выше себя, и что единственной правильной политикой было бы “свести богословие к двум страничкам и держать попов в принижении и невежестве”.  “Чем святее и образованнее духовенство, тем оно опаснее для государства”.

Самый откровенный цинизм далее этого идти не может.  Все средства хороши и дозволительны с таким непримиримым врагом, как религия и церковь.  Смешно было бы говорит о “гуманности” и “терпимости” после этих бесстыдных слов фанатика неверия.

А с Екатерины, по словам г. Милюкова, “начинается непрерывная традиция русской общественной критической мысли”.

Церковь всегда умела давать мир и покой всякой душе, скорбящей же и озлобленной.  Ее положительные идеалы “простосложны и удобоносимы”, как говаривали прежде.  Она не пугает мысль какими-то неожиданными потрясениями, ради которых должна остановиться жизнь и работа.  В сфере ее воззрений и верованй человек весь целиком может отдаваться своему делу, в уверенности, что это настоящее и доброе дело жизни, что после его смерти его дело будут продолжать дети и внуки.  Она умела отгонять от людского сердца темных духов уныния, под злыми чарами которых у человека валится из рук всякое дело, всякое дело кажетеся мелочным и ненужным и всякая сила сгнивает в постыдной бездеятельности.

А у нашей нервной “интеллигенции” в сердце слишком много “святого беспокойства”, тревожной торопливости и слишком быстрой смены идеалов.  При таких условиях думать и обдумывать приходится наскоро, кое-как, часто наобум, и совсем некогда посмотреть, соответствует ли данный “общественный идеал” реальным условиям действительности и не есть ли это вздорное предвосхищение потребностей будущего, создавать которое придется, конечно, не нам, а нашим внукам.  А о будущем, совершенно непохожем на настоящее и прошедшее, мы, конечно, не можем иметь ни понятия, ни представления.