Однако, Высшая Церковная власть - Святейший Синод оказалась не просто пассивным наблюдателем событий и непротивленцем, но она приняла активное участие в революции.
2 марта синодальные архиереи возложили управление столичной епархией на епископа Гдовского Вениамина (Казанского), фактически признав законным арест революционерами своего собрата митрополита Петроградского Питирима. Через 4 дня митрополит Питирим был отправлен Синодом «на покой» якобы по его собственному прошению, т.е. в отношении митр. Питирима был разыгран тот же спектакль, что и в отношении «добровольного» отречения Императора Николая II. В этот же день 2 марта члены Синода в нарушение царского Указа от 26 февраля о роспуске Государственной Думы вошли в сношение с Исполнительным комитетом Думы, признав его и созданное им накануне Временное правительство законной властью. Важно подчеркнуть, что признание Синодом Временного правительства произошло еще до отречения Государя от престола.
4 марта на первом послереволюционном официально-торжественном заседании Синод принял назначенного Временным правительством обер-прокурора В.Н. Львова. Члены Синода выразили радость по поводу наступления «новой эры» в жизни Православной Церкви, и тогда же из зала заседаний Синода было торжественно вынесено царское кресло, - «символ цезарепапизма в Церкви Русской». Согласно «Воспоминаниям» Жевахова помогал Львову выносить кресло один из виднейших иерархов Русской Церкви, а член Синода архиеп. Арсений (Стадницкий) сопроводил вынос «символа» патетической речью, в которой благодарил масона Львова за совершенную революцию, которая «дала нам свободу от цезарепапизма».
5 марта Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие Царствующему дому «отныне не провозглашалось», хотя до Учредительного Собрания вопрос о форме правления оставался открытым.
На следующий день 6 марта первенствующий член Синода митрополит Владимир (Богоявленский) разослал во все епархии телеграмму о необходимости возносить за богослужениями моления за «Богохранимую Державу Российскую и за Благоверное Временное Правительство ея», т.е. за масонов и жидо-масонов.
7 марта вышло Определение Синода № 1226 «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома», исключавшее из богослужений всякое упоминание от Царе. Особенно кощунственно стал звучать богородичен в начале утрени: «Предстательство страшное и непостыдное спаси благоверное Временное Правительство наше, ему же повелела еси правити ... », т.е. согласно Синоду масоны правят Россией по повелению самой Богородицы (!!). Синод, по сути дела, провозгласил тезис о божественном происхождении власти Временного правительства, т.е. здесь уже в зачатке содержалась сергианская мысль о том, что всякая власть, а не только Православное самодержавие, является властью «от Бога». Фактически этим постановлением Российский императорский дом уже был провозглашен «царствовавшим», «бывшим», хотя даже с формальной точки зрения, признающей законность «Акта» Михаила об отречении, только Учредительное собрание могло решить, будет ли в России продолжать царствовать Императорский Дом или он станет «бывшим». Синод, в буквальном смысле слова опережал революцию, ибо даже кадеты, стоявшие до Февральской революции на платформе конституционной монархии, внесли изменения в программу своей партии и объявили себя сторонниками республиканской демократии только после VII съезда партии, состоявшегося 25–28 марта 1917 г.
По роковому стечению обстоятельств (?) именно в день выхода постановления Синода № 1226 Временное правительство постановило арестовать отрекшегося Императора Николая II и его супругу, что было исполнено 8 марта. Последняя мера не встретила никакого сопротивления в церковной среде и показала, насколько глубокий надлом произошел в церковном сознании русского народа. Синод никак не отозвался на беззаконный арест Государя и его Семьи, Царь был покинут всеми, по сути, Церковь от него отступилась.
В тот же день 7 марта постановлением Синода № 1223 была создана синодальная Комиссия по исправлению богослужебных книг под председательством Сергия (Страгородского), которой поручалось «произвести изменения в богослужебных чинах и молитвословиях соответственно с происшедшей переменой в государственном управлении». Любопытно, что это постановление толкует падение Монархии, крушение Третьего Рима всего-навсего как «перемену в государственном управлении», иными словами Самодержавный Государь в понимании членов Синода не более как верховный правитель государства, ничем не отличающийся от какого-нибудь американского президента. Комиссия закончила работу 18 марта, полностью вычистив упоминание о Царе из всех молитвенных книг, вплоть до молитвословов, заменяя молитвы о царской власти молитвами о «Благоверном Временном правительстве» и «богохранимей державе Российстей». Своим определением № 1599 Синод утвердил предложенные комиссией Сергия (Страгородского) изменения в богослужебных и молитвенных книгах.
Это определение интересно также тем, что подписавшие его архиереи даже не предусматривали такой ситуации, что Учредительное собрание может высказаться в пользу монархии. Ведь если бы это произошло, то Синод оказался бы в нелепейшем положении: ему пришлось бы заново создавать комиссию и начинать обратное исправление и перепечатку книг, возвращая в богослужебный и молитвенный оборот Царское имя. Элементарные технические и финансовые соображения должны были побудить Синод повременить с исправлением книг до Учредительного Собрания, чтобы не сесть в лужу, но внутренняя неприязнь к монархии - «угнетательнице» Церкви была столь велика, что родились на свет эти абсурднейшие постановление № 1226 и определение № 1599. Почти анекдотически звучало решение Синода петь многолетие временной власти, словно он желал увековечить эту самозванную власть.
20 марта появилось постановление Синода об изменении надписей на антиминсах. Теперь надпись на антиминсе кроме даты его освящения вместо слов «в царствование такого-то императора (имярек) освящен» содержала текст «По благословению Святейшего Правительствующего Синода, при Временном Правительстве всея России священнодействован», т.е. опять масонское правительство в сакральном, мистическом смысле откровенно приравнивалось к Самодержавному Государю и становилось на его место.
Серией этих постановлений перечеркивалось церковное учение о государственной власти, и упразднялась формула «За Веру, Царя и Отечество». Смысл произведенных изменений состоял в том, что произошло «богословское оправдание» революции. Синод выработал богослужебную формулировку тезиса о том, что «всякая власть от Бога»: царская власть и демократическая власть признавались перед Богом равноправными. Власть помазанника Божия фактически была сакрально, богослужебно уравнена с властью самозванцев-революционеров, которая также нуждается в молитвах Церкви за неё, как и богоустановленная Царская власть. В свете этих постановлений и смена Царской власти на масонскую - революция - признавалась происшедшей «от Бога», а не от дьявола. Ведь если государственный переворот создал столь же богоугодную власть (или даже более богоугодную), что была и до переворота, то, очевидно, что этот революционный переворот был, по меньшей мере, непреступен, а фактически благодетелен.
Этот логичный вывод нашел официальное отражение в последовавшем 9 марта Послании Синода «К верным чадам Православной Российской Церкви», в котором масонский переворот открыто был объявлен «свершившейся волей Божией», содержался призыв довериться и помогать Временному Правительству, на антихристианские «труды и начинания» которого призывалось Божие благословение.
Этим постановлением 9 марта формально завершился процесс перехода Церковной иерархии на сторону Временного правительства и признания революции. Кроме того, Синод фактически закрепил установившийся после Февраля республиканский образ правления: революционные события были официально объявлены безальтернативными и бесповоротными. Если Керенским Россия была провозглашена республикой через шесть месяцев после революционных событий февраля-марта 1917 г., то Синодом «богословски» и «богослужебно» - уже через шесть дней. Как это не прискорбно признавать, но побудительные причины этого решения, как в том, так и в другом случае были одинаковыми: закрепить «завоевания» революции, в том числе главное из них - свержение монархии, не дожидаясь решений Учредительного Собрания, дабы поставить последнее, что называется, перед фактом и не позволить ему возвратить страну на монархический путь.
Если пассивное попустительство революции и подобострастное приветствие её, имевшие место со стороны Синода, ещё и можно объяснить боязнью репрессий, то активное участие Синода в революционном процессе ничем не может быть объяснено, кроме богоотступнического апостасийного духа, во власти которого оказался Синод, ибо не требовалось никакого особого мужества начать молиться не за «Благовременное Временное правительство», а о «возстановлении Престола Православных Царей», как мы молимся сейчас.
+ + +
Особое, если не решающее значение в углублении февральского греха и развитии «тайны беззакония» явилось вовлечение Синодом и архиереями всего православного русского народа в грех клятвопреступления. Священнослужители Русской Церкви несут основную вину за попрание прежней верноподданнической присяги и в принятии народом России новой антимонархической государственной присяги.
7 марта 1917 г возникшее в результате клятвопреступного бунта Временное правительство изготовило свою форму присяги на «верность службы Российскому государству» с клятвенным обещанием повиноваться Временному правительству. Клятвопреступники желали запечатлеть свое клятвопреступление особым актом и повязать этим актом в своем грехе весь народ.
9 марта Синод, получив от правительства текст присяги, постановил объявить эту присягу по духовному ведомству «для исполнения», о чем по всем епархиям были разосланы соответствующие указы. При этом духовенством, приводившем народ к присяге жидомасонскому правительству, в обязательном порядке подписывались так называемые присяжные листы, которые затем направлялись в духовные консистории. Месяц спустя комиссия Сергия (Страгородского) услужливо изменила и тексты присяг перед посвящением в стихарь псаломщика и перед поставлением в сан диакона и священника. Отныне эти присяги вместо слов клятвенной верности Императору, стали содержать слова обещания: «быть верным подданным Богохранимой Державы Российской и во всем по закону послушным Временному Правительству ея».
Синод стал по новой форме приводить войска и народ к присяге Временному правительству, не разрешив его от предыдущей присяги Государю-Императору. С церковных амвонов объясняли эту нелепицу тем, что своим отречением Государь якобы сам освободил нас от присяги. Ложность этой аргументации мы уже разъясняли выше. Подобно тому, как развести может только тот, кто венчал, лишить сана - только тот, кто его давал, так и освободить от присяги может только тот, кто к ней приводил. Разрешить от присяги на верность себе Государь не мог, да если бы он это и сделал, то непременно известил бы об этом своих подданных, чего, как известно, сделано не было.
Но Синод не просто узаконил клятвопреступление, не отменив предыдущую присягу и начав приводить к новой. С церковной точки зрения даже свергнутый с Престола Государь оставался Помазанником Божиим. Члены Петроградского религиозно-философского общества, обсуждая на своих заседаниях 11-12 марта церковно-государственные отношения, оказались гораздо последовательнее Синода, когда постановили довести до сведения Временного правительства следующее: «Принятие Синодом акта отречения царя от престола по обычной канцелярской форме "к сведению и исполнению" совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности факту, которым Церковь признала Царя в священнодействии коронования помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответственный акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу таинства царского мvропомазания, по аналогии с церковными актами, упраздняющими силу таинств брака и священства».
Масонско-философское общество разсуждало гораздо логичнее Синода: в своем отношении к событиям и явлением общественной и государственной жизни Церковь, если она сознает себя Церковью, а не гражданским институтом, должна руководствоваться церковными, а не общественно-политическими соображениями. Если Государь остается Помазанником Божиим, то, как же можно попрать присягу не верность ему и начать приводить народ к новой присяге, не подвергнув при этом кощунственному поруганию таинство Помазания на Царство? Если непременно возникла нужда в новой присяге, то во избежание греха клятвопреступления необходимо не только разрешить народ от гражданской присяги, но и упразднить действие Таинства. А если действительность Таинства и принесенной на Евангелии присяги Государю сохраняют свою силу, то как же можно признавать свержение Царя, революцию и созданное ею правительство? Действия Синода были абсолютно нелогичны, подтверждая, впрочем, известный закон, что совершенный грех (в данном случае грех признания революции и «законности» самозванной революционной власти) неизбежно влечет за собой целую цепочку грехов и преступлений.
В итоге, не издав просимого масонами «акта» о снятии мvропомазания, не освободив народ от присяги не верность Государю Императору, но одновременно не выразив никакого протеста по поводу его ареста и, вообще, не пожелав его защищать, Синод тем самым оказался одним из главных виновников того, что 4/17 июля 1918 г. в г. Екатеринбурге произошло не простое массовое убийство, а сакральное мистическое действие - уничтожение Помазанника Божия, Православного Царя.
Совершая свое беззаконие, Синод не мог не знать, что по церковным канонам клятвопреступники подвергаются весьма суровым наказаниям: священно- и церковнослужители извергаются из сана (25 апостольское правило); миряне – отлучаются от Причастия на 10 лет (65 правило св. Василия Великого); а нарушившие клятву невольно или по принуждению – отлучаются на 6 лет (82 правило Вас. Вел.). Однако, Синод и епископат знали, что сами на себя и на народ они взысканий за клятвопреступление накладывать не будут, а светская революционная власть делать этого тем более не собирается, да и не имеет права. Единственный, кто мог бы, руководствуясь церковным законодательством и в соответствии с принципами Симфонии, применить к нарушителям присяги меры прещения – это «епископ внешних дел» Церкви, «хранитель догматов веры, блюститель правоверия и церковного благочиния», т.е. Государь Император, а он был «предусмотрительно» свергнут с Престола.
Сама обстановка присяги Временному Правительству носила оскорбительный для монархического православного сознания характер. Дело в том, что 15 марта члены Временного правительства принесли в Правительствующем сенате присягу (она называлась «Торжественным обещанием»), при этом они клялись «пред Всемогущим Богом и своею совестью служить верою и правдою народу Державы Российской, ... и всеми предоставленными мне мерами подавлять всякие попытки, прямо или косвенно направленные к восстановлению старого строя...» (т.е. монархии). Таким образом, Синод, приводя церковный народ к присяге, требовал от присягающих повиноваться «Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство», члены которого поклялись «всеми мерами подавлять попытки, направленные к восстановлению старого строя...», т.е. фактически Синод заставлял русских людей присягать антимонархическому Правительству, заставлял их клятвенно отрекаться от монархии, т.е. по сути дела проклинать клятву 1613 года.
В результате подобных действий Синода в марте 1917 г. среди православной паствы возникли замешательство, смущение и растерянность. Простой человек из народа искренно не понимал, как можно приносить две взаимоисключающие присяги, не впадая в грех клятвопреступления. Так в одном письме членам Синода, написанном в марте 1917 г., его авторы, подписавшиеся как «православные христиане», «усерднейше» просили разъяснить Синод, «что означает в предстательстве пред Господом Богом присяга, данная нами на верность Царю Николаю Александровичу? У нас идут разговоры, что ежели эта присяга ничего не стоит, то ничего не будет стоить и новая присяга новому Царю. Так ли это, и как надобно все это понимать? … Жиды говорят, что присяга ерунда и обман, что можна и без присяги, попы молчат, а мiряне каждый по-своему, а это не годится. … Потрудитесь нам СВЯТЕЙШИЕ ОТЦЫ НАШИ разъяснить для всех одинаково, как быть со старой присягой и с той, которую принимать заставляют? Которая присяга должна быть милее Богy первая аль вторая? Потому как Царь не помер, а живой в заточении, находится …». Из этого письма ярко выступает постыдная роль Синода, как совратителя простодушных людей, искренне не желавших участвовать в грехе клятвопреступления. Показательно, что Синод оставил это письмо без ответа.
Такие случаи смущения и недоумения были не единичными. Так священник Василий Беляев в своем докладе Поместному Собору отмечал, что в первой половине марта месяца 1917 г. к нему «обратилась одна из учительниц земских школ с требованием категорического ответа на вопрос, свободна ли она от присяги, данной Императору Николаю II. Если не свободна, то просит освободить с тем, чтобы ей была дана возможность со спокойной совестью работать в новой России». Позднее в мае месяце о. Василий имел разговор с одним из старообрядцев, «который всех православных называл клятвопреступниками за то, что они, не будучи освобождены от присяги императору Николаю II, признали Временное правительство». Наконец, в сентябре месяце автору доклада поступило от одного из священников следующее письмо: «Смею обратиться к вам, как делегату нашей епархии, нельзя ли Вам возбудить вопрос пред членами Собора об освобождении православных верующих от присяги, данной Николаю II при вступлении его на престол, так как истинно верующие в сомнении относительно этого вопроса».
Любопытно, что позднее Собор, начав обсуждать вопрос о клятвопреступлении в IV (!!) подотделе Соборного Отдела «О церковной дисциплине» (!), так и не пришел ни к какому выводу, потопив вопрос в бесконечных теоретических рассуждениях о сущности и природе клятвы вообще и присяги в частности. Причиной этого была очевидная невозможность успокоительного для христианской совести ответа на следующие вопросы, которые сформулировал на заседании 21 марта (3 апреля) 1918 г. тот же священник Василий Беляев:
«1) Акт отречения императора Николая II-го - достаточный ли повод для православных считать себя свободными от данной присяги?
2) Сами ли православные, каждый в отдельности, в известных случаях считают себя свободными от присяги, или же требуется авторитет Церкви?
3) Если требуется авторитет Церкви, то не являемся ли мы клятвопреступниками, как сами себя освободившие от обязательств присяги?
4) И если на нас лежит грех клятвопреступничества, то не должно ли Собору освободить совесть верующих?»
Очевидно, что «освободить совесть верующих» не представлялось возможным никакими казуистическими ухищрениями, ибо, как отмечал другой докладчик, профессор Московской духовной академии С.С. Глаголев: «при обсуждении вопроса о нарушении присяги бывшему государю Императору Николаю II нужно иметь в виду, что произошло не отречение Николая II, а свержение его с Престола», почему Собор и похоронил этот вопрос, не придя ни к какому решению. Совесть верующих могла быть освобождена одним единственным способом - признанием февральского греха, всенародным покаянием в нем и призванием к борьбе за возстановление Царского Престола, а этого ни Синод, ни Собор сделать не пожелали.
Клятвопреступление довершило определение, выпущенное Синодом 28 апреля 1917 г. Согласно ему, всем священнослужителям, лишенным при Царской власти священного сана за свои политические убеждения (т.е. за фактически за измену), предлагалось обращаться в Синод с ходатайством о пересмотре своих дел и о восстановлении в священном сане. Этим определением Синод подчеркнул свой отказ от монархической официальной церковной политики, принятой при самодержавном строе. По сути дела Синод объявлял, что не только нынешнее нарушение присяги в условиях фактически существующего республиканского строя не является преступлением, но даже и в прошлом, когда политическим строем России была монархия, изменническая деятельность священников-революционеров была оправданной и, во всяком случае, негреховной.
Таким образом, документы и факты свидетельствуют, что Высшая церковная власть не только никак не пыталась противодействовать Февральской революции, но наоборот ей принадлежит одна из ведущих и определяющих ролей в свержении монархии в России, и в поддержании власти масонского правительства.
+ + +
Этот антимонархический, либеральный «дух Февраля», полностью овладевший в то время церковный сознанием, наложил печать и на все решения Поместного Собора 1917-1918 гг.
Собор был детищем Февраля и проходил под знаком отвержения идей Православного Самодержавия. Он был созван вопреки ясно выраженной воле Государя Императора, находившего созыв этого Собора несвоевременным, и открылся не речью Православного Царя, а выступлением министра исповеданий Временного Правительства известного масона А. В. Карташева, товарища председателя того самого религиозно-философского общества, которое требовало размvропомазать Царя. Показательно, что Собор, большинство участников которого до революции почти открыто возмущалось пресловутым «цезарепапизмом», безмолвно и безропотно принял требование Временного правительства, чтобы все решения Собора прежде приведения их в действие подлежали обязательному утверждению правительством. Только под таким условием Временное правительство соглашалось на открытие Собора, и столь смелые перед Государем архиереи здесь скромно промолчали.
Фактически Собор проходил в условиях запрета «монархической пропаганды» со стороны властей. Под угрозой расправы участники Собора постановили не касаться «политики», т.е. молчать о свергнутой монархии и сохранять строгую «лояльность» в отношении Временного правительства. В таких условиях Собор получился именно политизированным, ибо иерархи, сохранившие верность православной монархии (митрополит Макарий Невский, Митрополит Питирим) - на Собор допущены не были. Зато на Соборе были широко представлены не только члены кадетской и эсеровской партий, но и явные масоны (напр. бывший обер-прокурор Вл. Львов). В товарищи председательствующего на Соборе митр. Московского Тихона (Белавина) попали такие известные февралисты как бывш. председатель Государственной Думы М. Родзянко и протопресв. Армии и Флота о. Г. Щавельский. Неудивительно поэтому, что Собор полностью одобрил Февральский переворот, узаконил свободу политической ориентации и деятельности для членов Церкви, реабилитировал церковных революционеров (таких как о. Г. Петров), ни слова не сказал в защиту заключенного Государя, а позднее никак не выразил своего отношения к его злодейскому убийству. Собор ограничился лишь решением о служении панихиды по убиенному Царю-Мученику (при этом 28 голосов было подано против (!) этого решения и трое оказалось воздержавшихся) и отверг предложение включить Слово Патриарха об убиении Государя в Деяния Собора. Выступление некоторых членов Собора по поводу убийства Государя ныне просто стыдно читать. Об этих выступлениях миссионер Василий Зеленцов (в будущем священномученик еп. Василий) с возмущением говорил:
«Конечно, существование нашего Собора дороже личного подвига. Но есть вещь дороже самого Собора - это правда Божия. Самый Собор должен существовать ради этой правды. [ ... ] Убиенный бывший Царь для Церкви есть Помазанник Божий, и я буду говорить только с этой церковной точки зрения, совершенно забывая о всякой политике. Отставной бывший Царь есть Помазанник Божий и так он останется и после своего отречения от власти, ибо помазание с него не снято. Мы должны судить о нем как о Помазаннике. Мы служили панихиду, когда убивали священников или архиереев -- этих помазанников на иерархическое служение. Но вот убивается Великий Помазанник другого рода благодати, убивается беззаконно, и мы теперь решаем, нужно ли служить по нем панихиду. Двух мнений здесь быть не может».
Рассмотрений деяний Собора заслуживает отдельной темы, но в целом можно констатировать, что Собор признал устранение Удерживающего и разрушение монархической государственности малозначащими, чтобы не сказать ничего не значащими для Церкви событиями. Наиболее ярко отступнический дух, господствовавший на Соборе, проявился именно в преступно-равнодушном отношении его участников к судьбе арестованного Временным правительством Государя. Например, известный монархист митр. Антоний (Храповицкий), который в начале революции (5 марта) говорил, что «если бы царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него», в своих выступлениях на Соборе ни стоять, ни тем более умирать за арестованного Царя уже не призывал. Да и упомянутый Василий Зеленцов в своем смелом слове о Помазаннике не преминул отметить, что говорит, «забывая о всякой политике» (т.е. о монархии, эта тема запретная) и называет свергнутого Государя «бывшим».
Логическим концом либерально-антимонархической линии Собора стало принятие им на заседании 26 февраля 1918 года (годовщина революции) решения об исключении из чина анафемы в Неделю торжества Православия 11-го анафематствования о возстающих на Царскую власть. Т.е. вместо покаяния в грехе, исключили его из списка грехов. Московская патриархия до сих пор строго держится этого постановления, показывая этим, что корни сергианства следует искать именно в Феврале 1917 г.
То, что Собор 1917-1918 гг, не разогнанный даже большевиками (разгонявшими съезды кадетской партии, профсоюзные съезды и Учредилку, которые считали более опасными), не выражал голоса всей полноты Русской Церкви, доказывают решения двух других Соборов того времени: I-го Всезарубежного (Карловацкого) 1921 г. и Владивостокского 1922 года.
На Карловацком Соборе, наконец, вспомнили об исторической Симфонии - благословении преп. Сергием христианского Государя Димитрия Донского на битву с врагами Церкви и отечества, и о борьбе свт. Ермогена Московского за возстановление престола Православных Царей. Поднимался вопрос и о «грехе февраля», но из-за личной причастности к нему некоторых видных деятелей Собора, вопрос был оставлен без подробного рассмотрения. Владивостокский Земско-церковный Собор, высказался еще более определенно, признав единственно законной властью в России Православное Самодержавие
В дальнейшем положения этих Соборов были развиты в трудах выдающихся мыслителей Зарубежья - свт. Иоанна Шанхайского, архимандрита Константина (Зайцева), архиеп. Серафима (Соболева), написавшего по поручению II Всезарубежного Собора книгу «Русская идеология», и других; было восстановлено 11-е анафематствование, но в целом вопрос о февральском грехе должного рассмотрения не получил, и он остается актуальным до сих пор.
+ + +
Наиболее удручающим было то, что всё революционное творчество Синода и Собора было не вынужденным, «страха ради иудейска», а свободным и добровольным, оно находило полную поддержку как в среде иерархии, так и в среде рядового духовенства и мiрян, отражая всеобщее революционное умопомрачение. Лишь во вторую очередь такое поведение было связано со страхом перед революционной властью, которая в ответ на объявление иерархом своей «реакционной» позиции немедленно ставила вопрос (как правило, при поддержке более радикально настроенного рядового духовенства) – о смещении архиерея с его кафедры.
Наиболее четко официальная позиция рядовых священнослужителей в отношении к Февральской революции и к новому политическому строю была выражена на созванном по благословению Синода Всероссийском съезде православного духовенства и мiрян, открывшемся в Москве 1 июня 1917 года. Среди более 1200 его делегатов практически отсутствовали представители епископата, чтобы не придавать этому представительному собранию статус Поместного собора. Декларация съезда, практически единогласно принятая на его заключительном заседании 12 июня, являлась обобщением резолюций предшествовавших ему епархиальных съездов. В резолюции падение монархии признавалось закономерным, и «народоправие» объявлялось лучшей формой государственного устройства. В частности, декларация гласила: «Приветствуем совершившийся политический переворот, давший церкви свободу самоуправления. ... Чтим, как граждане, память самоотверженно страдавших и умиравших в борьбе за права народа и благословляем имена живых, ставших во главе народного движения к свержению прежней, потерявшей общее доверие власти».
Всероссийский съезд военного и морского духовенства, большинство епархиальных, широкий ряд городских съездов и съездов благочинных выносили аналогичные резолюции, открыто и официально приветствовавшие свержение монархии в России. Анализ этих резолюций позволяет сделать вывод, что в 1917 г. российское духовенство в целом относилось к Царской власти не как к Богоустановленной власти Помазанника Божьего, а как к переходной форме политического правления, соответствующей определенному историческому этапу развития России.
Именно поэтому с такой легкостью российское духовенство весной 1917 г. признало демократию как новую форму государственного правления и выразило ему всецелую лояльность. «Власть верховная возвратилась к народу», «власть принята народом в свои руки и до Учредительного Собрания передана Временному правительству» — вот типичные формулировки в церковных документах весной и летом 1917 года. Самозванное Временное правительство рассматривалось как «вышедшее из среды народных избранников», состоящее из «народных представителей» и обладающее «всей полнотой народной власти», которая, выражаясь словами резолюции Московского епархиального съезда, «вверена ему Богом и народом». Повторялась уже знакомая ситуация: вместо покаяния в грехе исключали его из списка грехов, т.е. вместо объявления Временного правительства, как и всякого революционного правительства, самозванным, стали просто отрицать божественное происхождение Царской власти и объявили источником верховной власти взбунтовавшийся революционный народ, который, якобы, вправе установить такую власть, какую пожелает. Поэтому священнослужители не оспаривали, не ставили под сомнение легитимность власти Временного правительства, а полностью признавали ее, ибо в противном случае они оказывались виновными перед Богом в грехе клятвопреступления.
Более того, Высшая Церковная власть, большинство епископата и подавляющее большинство клириков не ограничились простым признанием масонского Временного правительства, а выражали ему свою активную и безоговорочную поддержку. Так сменивший на Петроградской кафедре арестованного митр. Питирима архиепископ Гдовский Вениамин (будущий священномученик) в письме, посланном 5 мая на имя председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова, говорил о «патриотических чувствах и полнейшем доверии» к новой власти среди подведомственного ему духовенства. При этом письмо Львову заканчивалось достаточно раболепно: «Молитвенно призывая на Вас Божие благопоспешествующее благословение, с истинным к Вам почтением и искреннею преданностию честь имею быть Вашего Сиятельства покорнейший слуга Вениамин, епископ Гдовский, временно управляющий Петроградской епархией».
Публичные выступления священнослужителей в первые 4-5 месяцев революции все сводились к одобрению переворота и осуждению монархии и персонально Государя Николая II. Вместо анафемы Временному масонскому Правительству, самозванному Учредительному Собранию и разбойничье-уголовным Советам рабочих и солдатских депутатов с амвонов раздавалась «осанна». Обладавший тогда еще значительным церковным авторитетом епископат Российской Церкви мог остановить революцию в зародыше, объявив её богопротивным бунтом и призвав паству к сопротивлению, а он открыл ей ворота, лишая народ всяких морально-нравственных оснований для борьбы за Царя (особенно это сказалось в деревнях, где священник нередко был единственным авторитетом, а он, как и революционная интеллигенция, по приказу Синода агитировал за масонское правительство и "Заём Свободы" для еврейских банкиров).
Характерно в этом отношении «Поучение с церковного амвона», напечатанное в мартовском 1917 г. номере журнала «Церковные ведомости», которое Синод рекомендовал как руководство для проповедей: «Всё в нашей жизни совершается по воле Божией. Великие дни переживает наша Родина. Старое правительство довело Россию до края гибели. […] И вот народ восстал за правду, за Россию, свергнул старую власть, которую Бог через народ покарал за все её тяжкие и великие грехи. Теперь народ хочет сам устроить свою жизнь так, чтобы всем жилось хорошо, легко, по правде Божией. Учредительное Собрание, которое изберёт весь народ, установит новую форму правления, при которой будут решены все важные задачи, устранено всё то зло, которое ещё осталось у нас от старого строя. Для крестьян будет разрешён вопрос о земле, что так тревожит и волнует крестьянство; для рабочих – о правильной оплате их труда, словом, будет сделано всё, чтобы всем обездоленным, угнетённым жилось на Божием свете легко и радостно. Не будет у нас больше неправды, насилия, обмана и продажности, но сам народ решит всё по полной справедливости. Дай Бог, чтобы скорее настало это благословенное, долгожданное и желанное счастливое время. […] Новое Временное Правительство, которое стоит теперь у власти, избрал сам народ, тот самый народ, который завоевал себе свободу и свергнул поработителей этой свободы». (Церковные ведомости. – Пг., 1917. Вкладыш к № 9-15. с. 2–3). Это «Поучение», мало чем отличающееся от революционных агиток социал-демократических партий, Синод рекомендовал священникам не только огласить по всем церквам России, но и расклеить его на дверях храмов.
С Февраля 1917 г характер почти всех церковных проповедей был таков, что слушателям прививалась мысль о чужеродности царской власти по отношению к власти церковной, почему Церкви и незачем поддерживать и защищать рушащийся институт монархической государственности, а следует лишь воспользоваться сложившейся ситуацией с наибольшей пользой для Церкви. Ни в одном из известных официальных церковных документов выпущенных с марта по ноябрь 1917 г, ни Государь Николай II, ни кто-либо из других российских императоров не именовались как Помазанники Божии, носители особой благодати. Представители Дома Романовых поминались просто в качестве правителей России, уступившими, в силу известных обстоятельств, своё место новой светской власти.
В качестве основных причин, которые привели Россию к Февральской революции и перемене государственного строя, иерархи выдвигали не масонский заговор или клятвопреступный бунт, а «неисповедимый Промысел Божий», проявление «Божественной воли» или свершившийся «суд Божий», последовавший по причине «порабощения» Церкви императорской властью и препятствия со стороны последней восстановлению Патриаршества, что было полной ложью.
Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий (Кириллов) в обращении к своей пастве сказал, что свершившиеся события «есть воля Божия – святая и благая»; а епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский) со страниц епархиального издания заявил, что «суд Божий» постиг Николая II за то, что за время своего правления Император не прислушивался к голосу народа. Похожую точку зрения высказал викарий Полоцкой епархии епископ Двинский Пантелеймон (Рожновский). Он заявил, что «грех против Церкви это есть самый главный грех старой власти и, пожалуй, он больше всего и привёл прежнее правительство к погибели». Этот грех, по мнению Пантелеймона, заключался в «господстве» Императора над высшим духовенством, в отказе Царя созывать архиерейские соборы и в участии светских чиновников в церковном управлении. Желая полностью отмежеваться от царского прошлого, Пантелеймон назвал врагами православия всех тех, кто продолжал бы утверждать, что старые порядки и старая власть были благоприятны для Церкви и для духовенства: «Но это не верно, они никогда не были благоприятны», – заявил в послании к пастве полоцкий викарий. Почти все архиереи высказывались в похожем ключе, а епископ Витебский Кирион (Садзегелли) в первой половине марта даже составил особую молитву, в которой Временному правительству испрашивались «укрепление, умудрение и благословение», армии – победа над врагом, а всем гражданам страны – единение, любовь, мир, всепрощение и послушание новой власти «не токмо за страх, но и за совесть».
В результате таких проповедей в сознание православных людей внедрялась мысль о прямом или косвенном «участии» Господа Бога в революционном процессе и прививалось положительное отношение к самому государственному перевороту, поддержка его представлялась не только патриотическим, но и религиозным долгом. Именно о таком понимании церковного и гражданского долга перед Родиной говорилось в обращённых к народу проповедях десятков российских архиереев. Приходится только удивляться, как в церковной среде при таком положении дел ещё находились люди, твердо стоявшие на православно-монархической позиции. Например, в письме православных христиан, датированном 7 июня 1917 г. и обращенном к упоминаемому выше Всероссийскому церковному съезду духовенства и мiрян (проходил в Москве с 1 по 12 июня), авторы просили съезд поддержать «православно-русские устои» и настаивать на том, «чтобы у нас было опять царское правление» и прямо призывали участников съезда: «боритесь с революционерами, а не шлите им свои приветствия». Естественно, съезд проигнорировал это письмо.
Ложный страх, ложная боязнь покаяться в февральском грехе цареотступничества и клятвопреступления толкнула наше духовенство на путь полной лояльности Временному правительству до самых последних дней его существования, несмотря на то, что церковная политика этого «благоверного» правительства прояснилась очень быстро и была направлена на разрушение консервативных начал церковной жизни. Повсеместно вводился выборный порядок замещения духовных должностей, шла широкая «демократизация» приходской жизни с привлечением к управлению даже женщин, власть не только не препятствовала, но и поощряла деятельность разных внутрицерковных группировок, стремившихся политизировать жизнь Церкви и через это полностью её дезорганизовать. Все эти группировки наряду с требованиями внутрицерковных реформ, «церковной революции», активно занимались политической борьбой и вносили всюду невероятную смуту. Основанный в Петрограде «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мiрян» при содействии В.Н. Львова завладел официальным изданием Синода «Церковно-Общественный Вестник» и превратил его в орган политической пропаганды, проводя социалистические идеи под лозунгом «Христианство на стороне труда, а не на стороне насилия и эксплуатации».
Церковное законодательство Временного правительства по своему духу было совершенно антихристианским, вдохновлялось либеральными и масонскими идеями. Закон от 20 июня 1917 г. предусматривал передачу церковно-приходских школ в ведомство Министерства народного просвещения, другой аналогичный закон об исключении Закона Божия из числа обязательных предметов находился в стадии разработки и был введен в действие уже большевиками. Своими постановлениями «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20 марта 1917 г.) и «О свободе совести» (14 июля 1917 г.) Временное Правительство уравняло Православную Церковь со всеми другими вероисповеданиями вплоть до изуверских сект, но в то же время Церковь единственная из всех религиозных сообществ не получила юридической свободы. Если католики, старообрядцы, баптисты и т. д. получили право самостоятельно устраивать свою внутреннюю жизнь, то в преддверии намечавшего Всероссийского Поместного Собора правительство приняло постановление о том, что порядок самоуправления Русской Церкви подлежит обязательному утверждению правительством. Временное правительство, используя «демократические» процедуры, а иногда даже не прибегая к ним, снимало с кафедр неугодных ему архиереев (было снято свыше 10 епископов), причем делало это с такой безцеремонностью, до какой никогда не доходила Императорская власть, столь нелюбимая этими архиереями.
Но общность в февральском грехе оказалась сильнее расхождений в церковной и кадровой политике, поэтому в среде епископата и духовенства, если и выражалось недовольство церковными мероприятиями Временного правительства, то делалось это прикровенно, подспудно, в частной переписке и никогда публично. Восстать против Временного правительства означало признать ложность и крах того тезиса, на котором базировалось оправдание совершенного февральского греха, а именно, что Церковь, якобы, не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя.
Лишь позднее, в июле-августе 1917 г., когда сделалась очевидной неспособность Временного правительства управлять страной и удержать её от нарастающей анархии и хаоса, когда начался экономический кризис, развал армии, обострилась партийная борьба за власть, в проповедях епархиальных архиереев зазвучали тревожные ноты о грядущих судьбах России, её народа и Православной Церкви. Синод и Собор стали один за другим выпускать постановления и определения: «Ввиду чрезвычайных обстоятельств переживаемого времени» (12 июля), «Ко всему православному русскому народу» (24 августа), «По поводу угрожающей Родине братоубийственной войны» (1 сентября), «Ввиду переживаемых нашим Отечеством грозных событий» (14 сентября), «Всероссийским христолюбивым воинству и флоту» (21 сентября), «По поводу убийств и грабежей» (20 октября 1917), призывающие к миру, спокойствию, созидательному труду, патриотизму и т.д.
«Хищения, грабежи, разбои, насилия и обострившаяся партийная политическая борьба стали достоянием нашей новой жизни и поселили в народе озлобление и рознь, повлекшие за собой внутреннюю братоубийственную войну, неоднократное кровопролитие. И в результате - с одной стороны - приостановка блестяще начатого наступления на врага, с другой, вместо свободы - новое взаимное угнетение, вместо братства - охлаждение любви, упадок добрых, мирных, братских общественных отношений» (из Послания Св. Синода от 12.7.1917). Характерно в этом Послании то, что Синод продолжает оперировать прежними масонскими категориями: «свобода», «братство», забыл только о «равенстве».
«Ныне в рядах нашего воинства, рядом с доблестными защитниками родины, находится немало людей, забывших и Бога и совесть, и Отечество. Несмотря на совершившийся переворот, призывающий всех к обновлению и усовершенствованию народной жизни, разложение проникло далеко вглубь России, и по всей земле водворилась смута. Совершающиеся ежедневно в разных местах нашего Отечества события порождают мысль, что близится гибель России, раздираемой и внешними и внутренними врагами» (из Определения Св. Синода 2.8.1917 г.). Опять показательна в этом Определении замена «Бога, Царя и Отечества» на «Бога, СОВЕСТЬ и Отечество».
«Совесть народная затуманена противными христианству учениями. Совершаются неслыханные кощунства и святотатства; местами пастыри изгоняются из храмов. [ ... ] Изо дня в день возрастает дерзость грабителей. Люди, живущие честным трудом, становятся предметом глумления и хулы. Забывшие присягу воины и целые воинские части позорно бегут с поля сражения, грабя мирных жителей и спасая собственную жизнь. [ ... ] Наша Родина стала притчей во языцех, предметом поношения среди иноземцев из-за алчности, трусости и предательства ее сынов» (из Обращения Поместного Собора ко всему православному русскому народу 24.8.1917 г.)
«Русское войско перед лицом внешнего врага готово распасться на два враждующих стана. […] За последние месяцы от руки своих же братьев солдат погибло великое множество офицеров, переданных долгу Родины» (из Постановления Собора 1.9.1917 г.)
«Bнутри страны - разруха, на фронте - измена. Сбитиые с толку предателями и шпионами, злостно обманываемые врагом, целые полки оставляют позиции, бросают оружие, предают товарищей, сдают города, дарят врагу огромную добычу, над мирными жителями чинят гнусные насилия. [ ... ] Обманутые врагами и предателями, изменой долгу и присяге, убийствами своих же братий, грабежами и насилиями запятнавшие свое высокое священное звание воина, - молим вас, опомнитесь!» (из Обращения Собора к армии и флоту от 24.8.1917 г., обнародовано 21.9.1917)
«Печальные вести доходят до Церковного Собора с разных мест земли русской. То и дело слышим об ограблениях церквей, монастырей, землевладельцев, а нередко и об убийствах служителей Божиих и мирных обывателей мирского звания […] Опомнитесь, православные христиане! стыдитесь хотя бы тех иноверцев, живущих на нашей земле …» (из Послания Собора 20.10. 1917 г.)
Никакого воздействия эти воззвания не оказали, ибо призывы к порядку раздались не накануне Февральского переворота, и не в его дни, а лишь после его осуществления, при этом правильность и законность самого переворота под вопрос не ставилась. С церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий, народ призывали к повиновению самозванной и незаконной власти Временного правительства, как власти законной и богоустановленной. Эти призывы, таким образом, косвенно способствовали формированию у народа положительного отношения к свержению династии Романовых, и парадоксальным образом узаконивали и оправдывали Февральскую революцию, хотя и обличали её последствия.
В обращениях говорились правильные слова о необходимости всемерно поддерживать фронт, строго соблюдать гражданскую и воинскую дисциплину, говорилось о необходимости сплочения всего общества вокруг правительства с целью доведения войны до победы. Однако, отстаивание рубежей России отождествлялось с защитой гражданских свобод и нового строя государственной жизни, а поражение на фронте – с возвратом к прежнему старому порядку. То есть в своих главных положениях обращения Церковной власти к народу носили вполне революционный характер, почему они никак и не могли воспрепятствовать развалу, который возник именно вследствие революции, а не вследствие «искажения» её «светлых» идеалов.
«Страна пошла по пути гибели», - говорилось в синодальном Послании от 12 июля 1917, а о том, когда она стала на этот путь и с чего всё началось - ни в одном послании, ни в одном определении мы не найдем ни слова. Взывая к бегущим с фронта дезертирам и большевистским агитаторам, Собор в Послании от 21 сентября 1917 г. грозно обличал «забывших Бога и совесть, растлителей в воинах чистой веры, убийц их духа, разрушителей устоев, на которых доселе крепла и развивалась воинская мощь и сила» и предрекал: «Горе тому, кто соблазнит одного из малых сих (Мф. XVIII, 6), а вашим ядом отравлены целые полки; может быть на всю жизнь развращены у многих сердца», как будто серия Определений, принятых Синодом в начале марта 1917 г., не была типичным «соблазнением малых сих», не была тем ядом, которым были «отравлены целые полки; может быть на всю жизнь развращены у многих сердца»!! Страшным самообличением звучат слова из этого же Определения, обращенные к дезертирам и … к самому Синоду: «Придет пора, что преданный вами народ, прозревший, наученный великим страданием, поймет и жестоко осудит вас».