[показать]Совокупность всѣхъ лучшихъ свойствъ истиннаго краснорѣчія — естественность, трогательность, возвышенность — сдѣлали св. Іоанна Златоустаго величайшимъ ораторомъ Церкви первыхъ четырехъ вѣковъ и достойнѣйшимъ образцомъ для всѣхъ вѣковъ и народовъ. У насъ въ Россіи святитель Златоустый искони пользовался такою славою знаменитаго церковнаго оратора, что наименованіе кого-либо изъ отечественныхъ проповѣдниковъ «Златоустомъ» считалось самою высокою похвалою [1]. Равнымъ образомъ, ореолъ славы проповѣдника и смѣлаго обличителя пороковъ въ современникахъ (даже и царей), окружавшій св. Златоуста, такъ казался обаятельнымъ для русскихъ, что нерѣдко смѣлыхъ обличителей неправды, замѣченной въ высшихъ лицахъ, сравнивали съ св. Iоанномъ Златоустомъ и называли ихъ Златоустами... [2] Однако же, имя Златоуста по праву принадлежитъ единственно только ему, иже во святыхъ отцу нашему Іоанну, архіепископу Константинопольскому. Столь распространенные у насъ въ старину сборники — Измарагдъ, Изумрудъ, Маргаритъ, Андріатисъ, Златоструй, Златая цѣпь, Златая матица, наконецъ, прямо Златоустъ, какъ уже видно изъ самаго названія многахъ изъ нихъ, заполнены были преимущественно, а нѣкоторые и исключительно проповѣдями Златоуста. И нисколько не поблекла и никогда не поблекнетъ сила и блескъ дивныхъ словъ и бесѣдъ св. Іоанна Златоуста.
Св. Іоаннъ Златоустъ изъ пустыни пришелъ съ твердымъ образомъ мыслей, съ запасомъ теплоты сердечной, къ руководительству душъ посредствомъ слова; и это слово его, эта проповѣдь его о Христѣ, въ теченіе 20 лѣтъ, составляла занятіе всей его жизни, среди большихъ городовъ Востока. Обычай древней восточной Церкви требовалъ, чтобы епископъ былъ вмѣстѣ и проповѣдникъ; когда же онъ становился старъ или ему не доставало таланта, то онъ обыкновенно заставлялъ говорить вмѣсто себя въ церкви одного изъ младшихъ служителей алтаря, потому что проповѣдь для всѣхъ народовъ греческаго происхожденія была какъ бы магнитомъ, притягивающимъ ихъ сердца къ религіи. Такъ какъ многія сочиненія уже доставили св. Іоанну извѣстность, а дѣла благочестія прославили его святость, то Мелетій, епископъ антіохійскій, съ радостію поручилъ молодому пресвитеру Іоанну учить народъ великой Антіохіи, населенной двумя стами тысячъ жителей. Златоустъ безпрестанно жалуется въ своихъ проповѣдяхъ, что толпа слушателей его гораздо многочисленнѣе той, какая собиралась для общественнаго богослуженія. Не одни христіане, а даже іудеи и язычники тѣснилисъ вокругъ его каѳедры. Златоустъ объяснялъ имъ Священное Писаніе съ тѣмъ живымъ воодушевленіемъ и съ тѣмъ богатствомъ образовъ, которые такъ нравятся восточнымъ народамъ; а правила нравственности излагалъ съ краснорѣчіемъ, не уступавшимъ по изяществу древнимъ ораторамъ Аѳинъ. Слава о краснорѣчіи Златоуста распространилась по всему Востоку: его таланты и дарованія доставили побѣду и усилили могущество христіанской вѣры, встрѣчавшей себѣ препятствія со стороны нѣкоторыхъ ученыхъ философовъ Греціи. Въ проповѣдяхъ Златоуста болѣе, чѣмъ во всѣхъ другихъ, завѣщанныхъ намъ христіанскою древностью, произведеніяхъ заключается полный курсъ христіанскаго проповѣдничества. Для изслѣдователей же историческаго прошлаго, проповѣди Златоуста занимательны еще тѣмъ, что эта эпоха христіанской цивилизаціи, которая съ искреннимъ усердіемъ къ вѣрѣ совмѣщала высокую степень свѣтскаго изящества, вся, какъ живая, возстаетъ предъ нами на краснорѣчивыхъ страницахъ антіохійскаго проповѣдника. Изъ словъ и бесѣдъ св. Златоуста мы видимъ, что вліяніемъ христіанства еще не успѣло тогда искорениться невольничество: не рѣдкость было — въ одномъ богатомъ домѣ насчитать до двухъ и до трехъ тысячъ рабовъ, обязанныхъ служить требованіямъ самой прихотливой роскоши; съ ними часто обращались съ жестокостью, вызывавшей укорительныя, но безполезныя замѣчанія со стороны служителей церкви. Эти богатые люди, тѣмъ не менѣе, считали себя христіанами и усердно ходили въ церковь; но они еще совершенно по язычески вѣрили предсказаніямъ и предзнаменованіямъ; при малѣйшей болѣзни спѣшили къ знахарямъ, совѣтовались съ чародѣями, или носили разные амулеты, между которыми были медали съ изображеніемъ Александра Македонскаго; слава этого завоевателя считалась могущественнымъ талисманомъ въ памяти азіатскихъ грековъ. Нѣкоторые изъ антіохійскихъ христіанъ позволяли употреблять святыню для суевѣрныхъ цѣлей: носили ладонки съ зашитыми въ нихъ листками изъ Евангелія, навѣшивали ихъ также младенцамъ. Часто, при рожденіи дѣтей, зажигали нѣсколько лампадъ, назначивъ имъ разныя имена; и ребенокъ получалъ имя той изъ нихъ, которая долѣе всѣхъ не гасла; всѣ вообще вѣрили колдовству или магіи. Сохранялся между многими христіанами и другой предразсудокъ: справляли еще нѣкоторые языческіе обряды и почитали священными нѣкоторыя пещеры и рощи; такіе остатки язычества были наиболѣе распространены между сельскими жителями. Въ большихъ городахъ, подобныхъ Антіохіи, о воспитаніи дѣтей много заботились. Съ пятилѣтняго возраста дѣти ходили въ общественныя школы, гдѣ ихъ учили читать и начертывать буквы на доскахъ, натертыхъ воскомъ; оттуда передавали ихъ риторамъ, у которыхъ они изучали Гомера и другихъ греческихъ классиковъ. Кромѣ того, были школы краснорѣчія; но здѣсь иные преподаватели питали въ себѣ тайное предпочтеніе къ прежнимъ языческимъ суевѣріямъ, смѣшивая ихъ съ классическою литературою. Только по выходѣ изъ этихъ школъ, молодые люди чувствовали на себѣ вліяніе христіанской вѣры. Крещеніе, часто принимаемое уже далеко не въ дѣтскихъ лѣтахъ, было настоящимъ посвященіемъ въ таинства вѣры; новопросвѣщенные, въ порывахъ религіознаго восторга, иногда удалялись въ пустыню. Тѣ, которые были болѣе привержены къ міру, предавались изученію гражданскаго права, что вело къ достиженію важнѣйшихъ степеней на службѣ; очень немногіе избирали военное званіе, бывшее въ презрѣніи, частью отъ современной изнѣженности, частью же вслѣдствіе христіанскаго ученія о кротости. Что касается женщинъ, то христіанство лишь усугубило для нихъ мѣру строгаго благоприличія, соблюдавшагося издревле въ гинекеяхъ. Идольскія празднества и игры были воспрещены имъ; молодая дѣвушка (даже въ сопровожденіи охраннтелей и невольниковъ) выходила рѣдко изъ дома, и только въ сумерки, и никогда не присутствовала на зрѣлищахъ; въ церквахъ же и при мощахъ мучениковъ женщины были отдѣляемы отъ мужчинъ рѣшетками.
Ни съ чѣмъ, однако, нельзя было сравнить роскошь и утонченность обычаевъ нѣкоторыхъ изъ этихъ женъ Востока, воспитанныхъ среди благовоній и розъ. Но безпрестанно бывали случаи, что молодыя дѣвушки мѣняли эти однообразныя утѣхи на строгое житіе и на смиренную одежду инокинь; какая-нибудь сильная проповѣдь, разочарованіе, восторженность побуждали ихъ отдаваться такой жизни, въ которой, впрочемъ, и тщеславіе находило для себя нѣкоторую приманку (какъ-то: общее уваженіе толпы, отдѣльныя мѣста въ церкви и проч.). Въ то же время многія христіанскія дѣвушки посвящали себя уходу за больными и бѣдными, подвергали себя смертельной опасности и выказывали возвышенныя для слабаго пола доблести. Но были и здѣсь злоупотребленія, происходившія отъ слишкомъ многочисленныхъ постриженій, и о нихъ краснорѣчиво скорбитъ св. Златоустъ... Нѣкоторые богатые и неженатые люди брали къ себѣ въ домъ какую-либо изъ этихъ, Богу посвященныхъ, дѣвъ, будто бы для того, чтобы такимъ непорочнымъ рукамъ довѣрить распоряженіе своими домашними дѣлами. Бывало также, что женщины, разошедшіяся съ своими мужьями, какъ будто ради воздержанія, забывали свои обѣты и свободно и безпрепятственно отдавались какому-нибудь безъизвѣстному человѣку или невольнику. Бракъ въ иныхъ богатыхъ семействахъ былъ ничѣмъ инымъ, какъ денежной сдѣлкой, такъ что супруги часто не видали другъ друга до самой свадьбы; нерѣдко также этотъ союзъ заключался безъ церковнаго благословенія и праздновался со всею свободою языческихъ брачныхъ пиршествъ въ теченіе нѣсколькихъ дней сряду. Дѣвушка, изъ строгаго гинекея, явившаяся на такой праздникъ, казалась сначала застѣнчивою и боязливою; но скоро она начинала властно повелѣвать въ домѣ, расточала золото и часто разоряла своего супруга безумною роскошью. Златоустъ описалъ эту роскошь, которую вся строгость его совѣтовъ не въ силахъ была остановить. Со скорбію повѣствуетъ онъ, что женщины пріѣзжали въ церковь въ колесницахъ, блестящихъ золотомъ, запряженныхъ четверкою бѣлыхъ муловъ въ богатой упряжи и окруженныхъ свитою изъ евнуховъ и невольниковъ. Женщины эти одѣвались въ шелковыя и златотканныя туники, украшали себя алмазами и носили въ ушахъ, по выраженію проповѣдника, существованіе тысячи бѣдняковъ. Набожность примѣшивалась и къ этой свѣтской пышности, нѣкоторыя изъ драгоцѣннѣйшихъ одеждъ были затканы богатыми узорами, изображавшими событія изъ Евангелія. Златоустъ порицалъ также обыкновеніе наскрашивать лицо разными притираніями, чтобы придать особенный блескъ глазамъ, — порицалъ, усматривая въ этой модѣ какъ бы посмѣяніе надъ твореніемъ Божіимъ; но совѣтовалъ мужьямъ съ кротостью отвращать отъ нея женъ, доказывая имъ, что прикрасы эти не только безполезны, но даже вредятъ красотѣ жены. Иногда мужскіе наряды были столь же изысканы, какъ и женскія, и Златоустъ строго осуждаетъ молодыхъ христіанъ, носившихъ обувь, шитую золотомъ и шелками. Неутомимо обличаетъ онъ образъ жизни антіохійскихъ сибаритовъ-христіанъ, обиліе ихъ стола, блескъ ихъ пировъ, ихъ ложа изъ слоновой кости, или изъ цѣльнаго серебра съ золотыми узорами, всю домашнюю утварь ихъ (не исключая и для самаго простого употребленія), кованную изъ того же металла.
Что было дѣлать проповѣднику, въ средѣ этого христіанскаго Вавилона, восхищавшагося его бесѣдами, но не исправлявшагося отъ нихъ, — въ этихъ церквахъ, гдѣ ему рукоплескали, какъ бы въ театрѣ, и откуда выходили прежде окончанія службы, спѣша на зрѣлища въ циркѣ? Св. Златоустъ преимущественно старался посѣять въ сердцахъ христіанскую любовь и былъ благовѣстникомъ милостыни. Ни одинъ нравоучитель, ни одинъ новѣйшій проповѣдникъ не могъ, не умѣлъ лучше его возбудить въ человѣкѣ участіе къ бѣдствіямъ человѣческимъ, расположить сердце къ благотворительности и добродѣтели. Въ христіанскомъ обществѣ начинали уже проявляться тысячи лицемѣрныхъ отговорокъ, охлаждавшихъ любовь къ ближнему, какъ бы во имя вѣры. Нельзя не удивляться, какъ св. проповѣдникъ становился выше такого фарисейскаго благочестія и какъ онъ соболѣзновалъ ко всякой горести ближняго. «Благотворительный человѣкъ, — говоритъ Златоустъ, — долженъ быть какъ пристань, открытая для всѣхъ несчастныхъ. Пристань принимаетъ всѣхъ потерпѣвшихъ кораблекрушеніе, она спасаетъ ихъ отъ бури, — добрые ли они люди или злые, и какіе бы ни были ихъ проступки или опасности, грозящія имъ, — она укрываетъ ихъ въ своихъ нѣдрахъ. Вы должны дѣлать то же для тѣхъ, кто потерпѣлъ крушеніе своего состоянія, и кого на землѣ преслѣдуетъ несчастіе: не судя ихъ строго и не разбирая ихъ жизни, займитесь облегченіемъ ихъ бѣдственнаго положенія. Зачѣмъ вамъ обременять себя безполезнымъ разузнаваніемъ? Богъ освобождаетъ васъ отъ сего. Сколько надобно бы наговорить, сколькихъ пришлось бы устранить, если бы Господь Богъ предписалъ сначала изслѣдовать жизнь и дѣла каждаго, и уже послѣ уступить чувству состраданія! Нѣтъ, отнынѣ же мы свободны отъ этихъ непріятныхъ справокъ. Зачѣмъ брать на себя лишнюю заботу? Другое дѣло судья, и опять другое дѣло христіанинъ, подающій милостыню. Сама милостыня такъ именуется отъ милостиваго чувства, побуждающаго къ ней... Конечно, если мы станемъ такъ старательно и такъ строго разбирать кто недостоинъ нашей помощи, то никогда не найдемъ — кто бы достаточно ее заслуживалъ; но, если будемъ подавать всѣмъ, даже недостойнымъ, то случится подать и такимъ, которые наиболѣе заслуживаютъ ее, какъ это испыталъ нѣкогда Авраамъ... Бѣдному достаточно одной его бѣдности, чтобы бытъ достойнымъ милостыни; и если за кого говоритъ его несчастіе, не будемъ ничего другого отъ него требовать. Помогая ему, мы чтимъ въ немъ достоинство человѣка, а не дѣла его или вѣрованія; не добродѣтель его, но его бѣдствіе вызываетъ наше состраданіе, привлекая тѣмъ на насъ милосердіе Божіе: ибо если мы, напротивъ того, будемъ со всею строгостью обсуждать права тѣхъ, у кого одинъ съ нами Господь Богъ, то Онъ такимъ же образомъ поступитъ съ нами; и въ то время, когда мы будемъ у нихъ требовать отчета въ ихъ жизни, сами потеряемъ право на Божеское къ намъ милосердіе; такъ какъ и въ Евангеліи сказано: Имъ же судомъ судите, судится вамъ». Златоустъ часто возвращается къ заповѣди о христіанской любви ко всѣмъ безразлично и такую неограниченную любовь (которая, по его словамъ, не вступаетъ въ споръ съ бѣднымъ, но дѣлится съ нимъ своимъ достояніемъ) находитъ онъ возможнымъ сравнить единственно съ благостью Творца, расточающаго равно всѣмъ и свѣтъ солнца, и росу, и возращающаго для всѣхъ обильные плоды земли. Съ теплотою христіанскаго чувства онъ прислушивается ко всѣмъ различнымъ случайностямъ жизни и къ неодинаковости обстоятельствъ, которыми у несчастливцевъ опредѣляется большая или меньшая ихъ бѣдность. Вотъ вступленіе, такъ сказать, — все въ лицахъ, къ одной изъ его бесѣдъ къ антіохійцамъ: «Имѣю передать вамъ сегодня порученіе справедливое, полезное и для васъ — почетное — не отъ кого другого, какъ отъ бѣдныхъ здѣшняго города... Когда я шелъ сюда, то на народной площади и на распутьяхъ видѣлъ лежащими столько бѣдныхъ, изувѣченныхъ, слѣпыхъ, покрытыхъ неизлѣчимыми язвами, что я почувствовалъ, что было бы крайне безчеловѣчно не побесѣдовать о нихъ съ вами, когда, притомъ, столько обстоятельствъ и настоящее время года сильно побуждаютъ меня къ тому. Всегда слѣдуетъ напоминать о милостынѣ, ибо мы всегда нуждаемся въ милости Божіей; но это особливо необходимо, когда стужа такъ сурова. Лѣтомъ для бѣдныхъ легче: имъ можно почти обойтись безъ одежды, вмѣсто которой грѣетъ солнце, — можно спать на камняхъ, ночевать на открытомъ воздухѣ; не нужно имъ ни обуви, ни вина, ни пищи понѣжнѣе. Лѣто приноситъ нѣкоторое облегченіе нищетѣ; но зима для нея злой врагъ, и воюетъ на нее — изнутри посредствомъ голода, извнѣ — посредствомъ стужи, мертвящей тѣло. Итакъ, если зимою ощущается наиболѣе неотразимая нужда, то теперь, когда некому платить бѣднымъ, некому давать имъ работу, — пойдемте, христолюбцы, замѣните собою хозяевъ оплачиваемыхъ работъ — и будете сотрудниками св. Павла, друга и покровителя бѣдныхъ».
Однако, въ рѣчахъ святителя Златоустаго противъ богатства и роскоши аристократіи, противъ злоупотребленій чиновниковъ своею властію нельзя усматривать (что дѣлаютъ нѣкоторые изъ изслѣдователей) скрытное политиканство Златоуста въ духѣ современныхъ соціалистическихъ теорій. Политика всегда предполагаетъ въ основѣ внѣшнее принужденіе и насиліе; а между тѣмъ ни о какомъ насиліи Златоустъ никогда не говорилъ. Возставая противъ богачей, онъ всегда взываетъ только къ ихъ совѣсти, желая вызвать съ ихъ стороны свободное расположеніе въ сторону милосердія къ бѣднымъ. Ни въ одной проповѣди Златоуста мы не встрѣтимъ также призыва, обращеннаго къ черни, съ цѣлью возбудить ее къ насилію надъ богачами. Правда, Златоустъ былъ проводникомъ въ сознаніе общества идеи всеобщаго братства, равенства, свободы, но исключительно только въ духѣ идеала христіанства, осуществленнаго въ перво-христіанской апостольской общинѣ, когда каждый имѣлъ вся обща, но по добровольному соглашенію, въ силу свободы личнаго произволенія. Къ этому произволенію призывалъ и Златоустъ, одушевляя всѣхъ и каждаго проникнуться идеаломъ перво-христіанской апостольской общественности, скрѣпленной самоотверженной любовью къ ближнему. И самъ Златоустъ глубоко носилъ въ себѣ образъ апостола Іоанна Богослова — этого апостола любви по преимуществу. Любовь, срастворенная чувствомъ состраданія и милосердія, составляетъ жизненный нервъ, какъ самого Златоуста, такъ и всей его — Златоустовской проповѣди; насколько Златоустъ былъ безжалостенъ ко грѣху, настолько же онъ былъ исполненъ милосердія къ грѣшнику. Такую любовь онъ проявлялъ даже въ самыхъ патетическихъ мѣстахъ своей обличительной проповѣди, направленной противъ всѣхъ современныхъ ему грѣшниковъ. Когда властный Евтропій, главный врагъ Златоуста, униженный, спасаясь отъ гнѣва императрицы, самъ обратился за помощью къ духовному пастырю, то Златоустъ, съ истинно христіанскою любовью, призрѣлъ его во храмѣ, который даже по тогдашнимъ варварскимъ нравамъ считался неприкосновенной святыней: Златоустъ, при видѣ кающагося Евтропія, получилъ лишь поводъ обратиться къ народу съ проповѣдью о прощеніи грѣшнику, о суетности и тлѣнности всего земного, о непрочности всякой славы и силы мірской.
Златоусту часто доводилось сдерживать порывы восторга, которые прекрасная рѣчь его возбуждала въ средѣ этихъ древнихъ грековъ Азіи, до крайности чуткихъ къ гармоніи и къ картинамъ воображенія. Смиреніе его оскорблялось этими порывами, тѣмъ болѣе, что отъ нихъ пользы для успѣха вѣры не было. «Какая мнѣ прибыль отъ вашихъ похвалъ, — говорилъ онъ, — когда я не вижу между вами преуспѣянія въ добродѣтеляхъ? И могъ ли бы я огорчаться вашимъ молчаніемъ, когда бы замѣчалъ успѣхи ваши въ благочестіи? Слава проповѣдника состоитъ не въ рукоплесканіяхъ слушателей, но въ усердіи ихъ къ добру, — не въ шумѣ, исчезающемъ въ одно время со звуками голоса, но въ расположеніи души, остающемся навсегда. Ваши восторженные клики могутъ сдѣлать знаменитымъ проповѣдника здѣсь, на землѣ; но передъ судомъ Спасителя не малою похвалою было бы для вашего наставника исправленіе вашихъ нравовъ». Впрочемъ, Златоустъ, бывшій предметомъ удивленія для всего народа, иногда видѣлъ предъ собою весьма малое число слушателей; въ торжественныхъ случаяхъ они собирались въ несмѣтномъ числѣ, но, по буднямъ, оставляли храмъ пустыннымъ и забывали про слово Божіе, когда оно раздавалось не посреди великолѣпія какого-нибудь празднества. Надо думать, что зло было немаловажно, или что Златоустъ, въ своемъ усердіи, былъ слишкомъ требователенъ, потому что упреки его повторялись не разъ, и онъ съ большимъ жаромъ опровергалъ тѣхъ, которые оправдывали свое отсутствіе изъ храма недостаткомъ времени или общественными занятіями, или дѣлами частными, или (особливо во время лѣта) нестерпимою жарою, которую легко переносили на рынкахъ и въ публичныхъ собраніяхъ, и которая только въ церкви казалась нестерпимою. Вотъ, что говорилъ онъ этимъ слабымъ христіанамъ: «Посмотрите на борцовъ олимпійскихъ игръ: они терпятъ жаръ, пыль и жажду, чтобы только украсить свою выстрадавшую голову нѣсколькими лавровыми листками!.. Вамъ — не лавровый вѣнокъ, но вѣнецъ правды обѣщанъ въ награду за благочестивое вниманіе; и мы васъ не до половины дня задерживаемъ и, прежде чѣмъ наступитъ дневной жаръ, щадя вашу лѣнь, отпускаемъ васъ, когда воздухъ еще свѣжъ и неразгоряченъ потокомъ солнечныхъ лучей... Будемъ хоть не слабѣе нашихъ малютокъ, посылаемыхъ нами въ школу: они не смѣютъ, прежде полудня, возвращаться домой, и хотя еще недавно были грудными младенцами, и еще не достигли и четырехлѣтняго возраста, но уже обнаруживаютъ присутствіе силы въ своихъ нѣжныхъ членахъ. Не обращая вниманія на жаръ и на жажду, они занимаются, и трудятся до половины дня, сидя на школьныхъ лавкахъ. Будемъ подражать хоть дѣтскому терпѣнію, — мы, взрослые и возмужалые; ибо, если мы не въ силахъ выслушать только увѣщанія къ добродѣтели, то можно ли надѣяться, что мы станемъ за нее терпѣть и подвизаться»... Златоустъ требуетъ не только усерднаго вниманія, но на каждаго слушателя налагаетъ еще нѣчто вродѣ апостольства, приказывая, привлекать новыхъ учениковъ и назидать даже тѣхъ, кого не въ состояніи привлечь самъ проповѣдникъ. Ничего не можетъ быть убѣдительнѣе слѣдующихъ словъ Златоглаголиваго проповѣдника: «Чтобы ваше присутствіе здѣсь было не безъ пользы, напоминайте тѣмъ изъ вашихъ братій, о которыхъ я васъ часто просилъ и всегда буду просить, чтобы вы ихъ сюда приводили, — напоминайте имъ о ихъ заблужденіяхъ; подавайте имъ совѣты, не одними словами, но и дѣлами; самое лучшее назиданіе бываетъ отъ примѣра. Если бы вы даже ничего не говорили, но, если, при выходѣ вашемъ изъ церкви, спокойствіе вашей осанки, ваши взоры, вашъ голосъ — показываютъ тѣмъ, кто тамъ не былъ, пользу, какую себѣ пріобрѣла ваша душа, этого достаточно будетъ для назиданія и убѣжденія. Мы должны выходить отсюда, какъ изъ святилища посвященныхъ въ тайны, — лучшими, мудрѣйшими и исправившимися во всѣхъ нашихъ дѣйствіяхъ, во всѣхъ нашихъ рѣчахъ. Чтобы жена, видящая мужа, — отецъ, видящій сына, — рабъ, видящій господина, — другъ, видящій друга, — врагъ, видящій врага, выходящими изъ церкви, — чтобы всѣ могли, при этомъ видѣ, удостовѣриться въ пользѣ, тамъ обрѣтаемой. Удостовѣреніе это будетъ имъ дано, когда они замѣтятъ, что вы сдѣлались смиреннѣе, благоразумнѣе, благочестивѣе»...
Краснорѣчивый пастырь антіохійскій хотѣлъ бы провести всю жизнь въ средѣ этого воспріимчиваго народа, гдѣ сто тысячъ слушателей восторженно внимали его поученіямъ. Но слава его генія привлекла на него взоры всей имперіи; и патріаршая константинопольская каѳедра, казалось, по праву, принадлежала величайшему проповѣднику христіанскаго міра. Не было сомнѣнія, что Златоустъ, по смиренію, станетъ отказываться отъ патріаршества (въ церкви свв. мучениковъ, находившейся внѣ Антіохіи), куда онъ былъ завлеченъ, его почти насильно передали одному знатному царедворцу и одному военачальнику, которые тайно увезли его и проводили въ Константинополь. Черезъ нѣсколько дней по посвященіи въ архіепископа константинопольскаго, Златоустъ произнесъ свое первое слово къ народу, которое произвело чарующее дѣйствіе на новыхъ слушателей: быстро разнеслась по городу молва, что въ лицѣ новаго архіепископа, дѣйствительно, константинопольцы получили неслыханнаго еще, небывалаго оратора. Сама императрица сочла честью для себя шествовать рядомъ со Златоустомъ въ церемоніи, по случаю перенесенія за городскія стѣны мощей одного мученика. Торжество это совершено было ночью, подъ прекраснымъ небомъ береговъ Босфора, освѣщенныхъ тысячами огней. Священная рака съ мощами, изъ главной церкви, несена была чрезъ ипподромъ, въ сопровожденіи несмѣтной толпы священниковъ и дѣвственницъ, вельможъ, сановниковъ, гражданъ и, наконецъ, императрицы, которая одѣта была въ царскую мантію и украшена была царскимъ вѣнцомъ; она поддерживала одною рукою покровъ, осѣнявшій раку мощей, и прошла пѣшкомъ весь этотъ путь въ нѣсколько стадій, до церкви св. Ѳомы, куда шествіе достигло только при восходѣ солнечномъ. Тутъ Златоустъ говорилъ къ народу слово, и, въ восторгѣ священной радости, одушевлявшей слова его, чувствуются и дѣйствіе ихъ на растроганную толпу и свѣтлыя надежды проповѣдника. Но въ Константинополѣ Златоустъ нашелъ пороки Азіи, еще усиленные присутствіемъ изнѣженнаго двора. Слабый преемникъ Ѳеодосія унаслѣдовалъ отъ него одно лишь пристрастіе къ суетному великолѣпію. Самое любопытное описаніе этой восточной пышности находимъ мы въ проповѣдяхъ вселенскаго святителя. Аркадій является передъ публикой не иначе, какъ въ сопроважденіи тѣлохранителей, одѣтыхъ въ роскошныя одежды и вооруженныхъ золочеными копьями и щитами. Колесница его запрягалась четырьмя бѣлыми мулами и имѣла украшенія изъ литого золота и драгоцѣнныхъ камней. На императорѣ были богатыя запястья, дорогія серьги, вѣнецъ, убранный алмазами; драгоцѣнными камнями сіяла вся его одежда, и даже обувь отличалась необыкновеннымъ великолѣпіемъ; и на все это убранство глядѣла издали толпа, оттѣсняемая воинами. Покои, лѣстницы, дворы царскаго жилища были усыпаны золотистымъ пескомъ. Тамъ собирались ежедневно вельможи, являвшіеся преклоняться предъ какимъ-либо придворнымъ любимцемъ. Игры въ циркахъ, столь любимыя антіохійцами, вызывали въ Константинополѣ еще болѣе неистовые восторги; богатѣйшіе изъ гражданъ часто разорялись на нихъ; толпа же тратила въ нихъ свое время. Но еще болѣе соблазнительныя зрѣлища составляли представленія съ пляскою и пѣніемъ, гдѣ молодыя женщины показывались на сценѣ съ открытымъ лицомъ. Константинополь былъ безъ ума отъ такихъ зрѣлищъ, которыхъ не допустили бы и языческіе старинные обычаи. Златоустъ старался сначала обуздать лицемѣріе и распущенность нѣкоторыхъ духовныхъ лицъ, которыя держали у себя инокинь, подъ именемъ духовныхъ сестеръ, — любили обѣдать за лакомыми столами знатныхъ и съ жадностью смотрѣли на имѣнія богатыхъ вдовъ. Онъ строго обличалъ всѣ эти пороки. Составилась партія, съ цѣлью погубить Златоуста; къ ней принадлежали завистники изъ духовенства, царедворцы, знатныя женщины, оскорбленныя обличеніями проповѣдника, наконецъ, императрица Евдоксія. А между тѣмъ, Златоустъ, съ возрастающею силою, проповѣдывалъ въ церквахъ константинопольскихъ. «Чего мнѣ бояться, — говорилъ онъ, — смерти? Но вы знаете, что Христосъ моя жизнь, и что для меня смерть — пріобрѣтеніе. Изгнанія-ли? Но Господня земля и все, что на ней. Потери-ли состоянія? Но мы ничего не принесли съ собою въ міръ и ничего съ собою взять изъ него не можемъ. Итакъ, всѣ ужасы міра презрѣнны въ моихъ глазахъ; я смѣюсь надъ всѣми его благами, не боюсь нищеты, не желаю богатства, не опасаюсь смерти, и жить хочу лишь для преуспѣянія вашихъ душъ». Въ другой разъ онъ говорилъ: «Вы знаете, возлюбленные, настоящую причину, за что хотятъ погубить меня? За то, что я своихъ покоевъ не украсилъ богатыми обоями; за то, что не надѣвалъ на себя золотыхъ и шелковыхъ одеждъ, за то, что не потворствовалъ изнѣженности и сластолюбію нѣкоторыхъ людей. Кой-кто изъ племени Іезавелина живетъ еще на землѣ, и благодать не оставляетъ еще ратовать за Илію. Иродіада опять проситъ головы Іоанна, и для того пляшетъ она. «Все стремится къ нечестію» [3]. Эти краснорѣчивыя обличенія показались намеками на императрицу Евдоксію; и враги Златоуста, засѣдавшіе въ соборѣ, воспользовались этимъ, провозгласили торжественно низложеніе патріарха за какіе-то мнимые проступки противъ церковнаго благочинія, а у императора настояли, чтобы онъ осудилъ Златоуста на изгнаніе въ ссылку за оскорбленіе царскаго величества. Златоуста схватили ночью и посадили на корабль, при стонахъ и жалобахъ цѣлаго народа; однако, землетрясеніе, почувствовавшееся тогда въ Константинополѣ, принято было, какъ знакъ гнѣва Божія за неправду. Слабый Аркадій перепугался, и императрица Евдоксія, смущенная землетрясеніемъ и народною ненавистью, такъ же нетерпѣливо упрашивала возвратить Златоуста, какъ прежде усердно требовала его изгнанія. Отправлены были нѣсколько депутацій, одна за другою, — просить архипастыря возвратиться въ столицу.
По возвращеніи, патріархъ хотѣлъ остановиться въ одномъ изъ предмѣстій Константинополя; но народныя мольбы принудили его занять, по прежнему, каѳедру, столь много возвеличенную его дарованіями. Первыя слова его такъ вѣрно изобразили нѣкоторыя особенности этого торжественнаго возвращенія, что никакое повѣствованіе не можетъ съ ними сравниться: мы какъ будто видимъ передъ своими глазами всю эту величественную картину, и посреди ея кроткій образъ св. архіепископа. Когда волненіе затихло, и можно было слышать его голосъ, онъ сказалъ: «Благословенъ Богъ. Такъ сказалъ я, разставаясь съ вами; тоже и теперь говорю, и никогда не устану повторять. Вы помните, что въ послѣдній день я вамъ припоминалъ Іова и его слова: буди благословенно имя Господне во вѣки! Эти слова я оставлялъ вамъ въ залогъ, — ихъ же приношу вамъ какъ слова благодаренія... Благословенъ Господь, разверзающій громы; благословенъ Онъ, когда умиряетъ ихъ. Благословенъ Господь, и въ разлукѣ съ вами и — когда вы возвращены мнѣ. Тѣломъ былъ я далеко отъ васъ, но не душею. Смотрите, что надѣлали козни моихъ враговъ; онѣ лишь увеличили привязанность ко мнѣ и сожалѣніе обо мнѣ. Кто хотѣлъ удалить отъ меня друзей, приблизилъ ко мнѣ и постороннихъ. Не ихъ благодарю за то, но Бога, обратившаго въ похвалу для меня ихъ несправедливость. Іудеи распяли Христа, и міръ былъ спасенъ; не іудеевъ прославляемъ за то, но ихъ Жертву. Пусть видятъ, что видитъ Самъ Богъ: какой миръ, какую честь принесли мнѣ ихъ ухищренія. Прежде только церковь была полна; нынѣ и площадь стала церковью. Все неподвижно, будто одна голова, никто не требуетъ молчанія, и всѣ безмолвствуютъ въ благоговѣніи. Сегодня игры въ циркѣ, и никто туда не пошелъ, — всѣ потокомъ устремились въ церковь. Потокъ этотъ — вы, въ вашемъ многолюдствѣ; шумъ рѣки — это голоса ваши, возносящіеся къ небу и свидѣтельствуюіціе о вашей сыновней любви. Молитвы ваши — вѣнецъ для меня, блистающій ярче всѣхъ царскихъ вѣнцовъ. Вотъ для чего я собралъ васъ въ церковь св. апостоловъ: будучи изгнанникомъ, притекаю къ тѣмъ, кто прежде меня былъ въ изгнаніи; къ Тимоѳею притекаю, новому Павлу, и къ этимъ освященнымъ тѣлесамъ, носившимъ на себѣ раны Христовы». На другой день, въ бесѣдѣ къ народу, жаждавшему его слова, Златоустъ сравнивалъ свою константинопольскую паству съ Саррою, впавшею, во время его отсутствія, въ руки невѣрнаго египтянина, и хвалилъ ее за мужество, высказанное во время изгнанія ея пастыря. «Весьма радуюсь, — говорилъ онъ, — что вы побѣдили, — и побѣдили за меня. Будучи съ вами, я имѣлъ бы свою долю въ вашей побѣдѣ; по случаю отсутствія моего, вся честь остается за вами. Но и то мнѣ похвала, что я научилъ васъ, и безъ отца вашего, являть благородство души, подобно какъ борцы, и безъ мастера, образовавшаго ихъ, выказываютъ всю свою силу». Примиреніе двора и аристократіи съ Златоустомъ, однако, не было продолжительнымъ: Евдоксіи трудно было забыть свою злобу и необходимостъ, заставившую ее уступить. Царедворцы и придворныя дамы подстрекали ея ненависть. Чтобы польстить ея оскорбленной гордости, устроено было полу-языческое празднество, — открытіе серебрянной статуи, воздвигнутой въ честь ея, на площади, между сенатомъ и церковью св. Софіи. Это, въ своемъ родѣ, освященіе сопровождалось пѣніемъ и плясками. Златоустъ, въ одной изъ бесѣдъ, горячо осуждалъ эту церемонію, находя, что ей приданъ былъ идольскій характеръ. Обиженная Евдоксія снова дала волю своему гнѣву. Златоустъ не озаботился еще объ отмѣненіи соборнаго акта, обвинившаго его, и занималъ свой престолъ, не получивъ еще разрѣшенія. Это мнимое нарушеніе правилъ было новымъ оружіемъ для враговъ Златоуста, и они добились у императора утвержденія приговора объ изгнаніи Златоуста: его проводили сначала въ Никею, изъ Никеи далѣе, въ самую глушь Арменіи (въ мѣсто дикое, нездоровое, окруженное варварскимъ населеніемъ), и послѣднимъ мѣстомъ его ссылки назначенъ еще болѣе отдаленный Пиціунтъ, въ горахъ Кавказа, — нынѣшняя Пицунда, въ предѣлахъ Россіи. Но великій страдалецъ не достигъ этого мѣста: онъ умеръ отъ трудности пути и жестокости обращенія конвоировавшихъ его солдатъ при перемѣщеніи изъ одного мѣста въ другое — изъ Кукуза въ Пицунду, — присоединившись такимъ образомъ къ сонму убіенныхъ за слово Божіе и за свидѣтельство, которое они имѣли (Апок. 6, 9).
Примѣчанія:
[1] У насъ рано начали появляться свои Златоусты. Такъ въ XII вѣкѣ Златоустомъ былъ наименованъ св. Кириллъ Туровскій, въ XIII вѣкѣ — Кириллъ, епископъ Ростовскій, въ XV вѣкѣ — Леонтій Карповичъ, подобный Златоусту въ витійствѣ, въ XVII вѣкѣ — св. Димитрій Ростовскій, въ ХѴIII вѣкѣ — св. Тихонъ Задонскій, въ XIX вѣкѣ — Августинъ Московскій (Златоустъ 1812 года), Иннокентій Херсонскій.
[2] Такъ Серапіона, архіепископа Новгородскаго (1515 г.) называли Златоустомъ; благовѣщенскаго протоіерея Сильвестра сторонники его сравнивали съ Златоустомъ; русскій Златоустъ у насъ въ лицѣ св. Филлппа II, митрополита московскаго.
[3] Эти послѣднія слова («Все стремится къ нечестію»), кажущіяся неопредѣленными, имѣли очень ясное значеніе: они заключали въ себѣ игру словъ, которую толпа подхватила съ жадностію.