Снежный дом

Эмилия Галаган

Белым по черному

Я всех забыл, кого любил,
Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор,
Оно лежит на дне!
А.А. Блок, «Сердце предано метели»

Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит с неба небосвод.
Б.Л. Пастернак, «Снег идет»
***

За окном класса, на изломе ветви старого каштана сидит большая черная ворона. Сидит и смотрит на меня, смотрит искоса, зло, лукаво, презрительно смотрит, и глаза у нее маленькие, черные, даже чернее ее самой, блестящие. Язвительные. Словно сделала тайком какую-то пакость и теперь злорадно ждет, когда я это обнаружу. Преследует, не отставая ни на шаг. Утром, выйдя из дому, я заметила ее возле подъезда: черная на сером. Кажется, там были рассыпаны семечки... Уколола умным холодным взглядом, пронзительно каркнула и взлетела. А теперь вот наблюдает...уже второй урок...
-Гуревая!
Марина Романовна...Опять...
Строго поджала губы, выжидающе смотрит. За очками прячутся глаза. Серые лучистые глаза, похожие на клубки мохнатого теплого мохера, глаза усталые и добрые - учительские, в общем. Учителя специально носят очки, чтобы дети не догадались про их доброту, чтобы казаться серьезнее, строже, холоднее. Для них очки - это как забрало для рыцаря. Это папа сказал - сама б я в жизни не догадалась - он ведь тоже своего рода учитель - в институте преподает.
-Гуревая, повтори, пожалуйста, что я только что сказала.
Что ж, бьем наугад:
-Пушкин был очень одинок...
Сзади слышится сдавленный смех. Перевожу глаза на доску. Аккуратными, круглыми буквами выведена тема - "Творчество Михаила Юрьевича Лермонтова". Тьфу ты! Хватаюсь за воздух:
-То есть я хотела сказать: Лермонтов был очень одинок...всю жизнь был очень одинок…
-Так - так, Женя. Ты почти права… Только все-таки не помешало бы и меня немного послушать. Ты очень рассеянна в последнее время. Я бы хотела поговорить с твоими родителями.
Как ни пытаюсь сдержаться, губы тупо и нагло ухмыляются: не до этого сейчас моим родителям.
-Отец в больнице, проходит курс химиотерапии, а мама...работает. Много.
-Садись.
Все. Можно отдыхать до конца урока. Ветка за окном пуста. Голое, корявое ноябрьское дерево. Дождалась, сука.
В спину тычут ручкой. Записка от Ирки. Сочувствие по поводу столкновения с Романовной плюс извинение за то, что не сможет после уроков пойти вместе со мной в больницу к папе, как мы договаривались вчера: " Максовы предки укатили в столицу. Ужин при свечах, ночь при луне,амур-мур-мур...Буду полдня марафет наводить, так что ты уж сама там как-нибудь...У матушки пару таблеток уведу, так что сегодня не сдрейфлю!"
Удачи. Чешется - почешут.
Макс- Fuck's. Длинный прыщавый кретин. Сидел со мной в первой четверти. Пока... Вспоминать противно. На матеше тогда. Корень квадратный… Все говорили - ерунда, ну, лапу свою на коленку тебе положил, подумаешь! Не растаяла ж ты, прынцесса! Да пошли вы... Скользкая, потная ладонь...Да не это...Рожа его, улыбочка кривая, липкая, едкая...Тут даже не похоть , да-да, не ржите, именно такое слово, пусть старомодное, плевала я...тут унижение, вот что обидно. Кто я тебе? За кого ты меня...? Помню: будто льдышка скользнула между лопаток. И рука сама, сама ему в волосы...И башкой об парту. А потом, медленно так вспоминается, как в кино - замедленная съемка, лицо его бледное-бледное - шок - и две красные струйки над верхней губой...Пиздец!
Папа в школу тогда приходил. Долго мы с ним говорили, дома уже. "Красивая ты у меня выросла... и добрая...добрая девочка..." Внушить он мне это хотел, что ли? Я весь вечер у зеркала простояла, хотела себе морду лезвием изрезать, красоту эту к чертовой матери...Слабо...Потому что...
Теперь Макс с Иркой на переменках зажимается. Ей - хоть трусы сними - спасибо скажет. А мы с Иркой к первом классе самого лучшего снеговика слепили, нам и приз дали – коробку «птичьего молока»...А сейчас вся дружба - медным тазом…Ей и поговорить-то со мной некогда...все эта..лябофф...
Так, нечего растекаться…Что там у нас на повестке дня? Не забыть жратвы какой купить. А то мама придет, как всегда... Да, все-таки тяжело – петь в ресторане. Каждый вечер глотку рви, пока другие жрут. Райская работа. Ей бы на сцену, в театр, на эстраду...-папа постоянно говорит...А так - звезда «Черной орхидеи», унизительно как-то!.. Имидж - блоковская незнакомка. Всегда в темном, загадка-тайна, "очи синие, бездонные", и аромат - куча флаконов на туалетном столике - роза? сирень? ландыш? Навороченный французский парфюм. Есть еще шляпа с вуалью. Шляпа для свиданий...И сегодня...Или работа?...Черт, что за тупые мысли! Ведь они ж с папой... Образцовая семья – совет да любовь, ни ссор, ни обид…Ага, а тот разговор, по телефону в прошлую пятницу?... Просто знакомый режиссер, может устроить в театр - вот и голосом таким говорила заискивающим, кокетливым. Объяснила же...Господи, что ж папе сказать, почему она в воскресенье не пришла?

***
Странная штука - память. Тыщу раз ходила по этому чертову больничному коридору, а все никак не запомню, какого цвета тут стены и какая по счету папина палата. Заглядываю во все подряд – чужие люди, незнакомые лица…Навстречу идет сутулый молодой человек в очках - помню! Это же папин студент – Спасокукоцкий! Папа в свое время про него такую историю рассказывал – хоть в книге пиши! Как-то принимал папа экзамен, а Спасокукоцкий пришел такой мутный-мутный, одна линза в очках треснула, костюм мятый - по всему видно: здорово погулял вчера. Ну и – ни в зуб ногой… А вообще-то он слывет толковым парнем, на лекции ходил, предметом интересовался. Папа хотел пожалеть – ну, с кем не бывает, только ручку над зачеткой занес, как Спасокукоцкий нагнулся к нему, дыхнул перегаром и говорит: « Дмитрий Леонидович, слушать надо совесть, а не жалость». Папа и отправил его на пересдачу.
Чудила этот Спасокукоцкий - смотрит так воровато, запуганно, от больных шарахается. Увидел деда столетнего, высохшего, на костылях – аж споткнулся, потом как припустил – чуть не бегом по лестнице! Из последних сил стараюсь не засмеяться.
А вот и папина палата. Опять-таки, никак не запомню ни расположения коек, ни папиных соседей, вечно теряюсь, как в первый раз. Сегодня папа почему-то один, хотя нет – на кровати у стены, похоже, кто-то спит, завернувшись в одеяло, а так – больше никого, только папа. На тумбочке – груда книг, папки какие-то, наверно, Спасокукоцкий приволок курсовые на проверку. Отец читает! Хоть бы раз репертуар сменил, честное слово.
-Здорова-а! - ору чуть не в самое ухо.
-Ну, хоть ты здорова, и то хлеб! – снимает очки и улыбается.
-Как жизнь?
-А что мне? Считай – лишний отпуск, кормят неплохо, вчера вот борщ давали…
Это камни в наш с мамой огород – готовить мы не умеем, питаемся дома обычно чем бог пошлет: то пельменями, то сосисками. Папа часто ругает нас, говорит, что желудок из-за этого испортит…Только с желудком у него все в порядке, а вот в легких – рак, хоть он и не курил никогда, только в институте, пока на маме не женился.
- Как твоё лечение, что доктор говорит? - дурацкий вопрос: как будто доктор больному правду скажет!
-Химиотерапию легко переношу. Это женщинам тяжело – волосы выпадают, красота теряется, а я уже который год лысый, как колено, мне то что!
Папа храбрится. Но голос у него усталый, лицо осунулось, посерело…Под цвет больничным простыням и пододеяльникам.
-Как успехи твои, дитя кандидата филологических наук?
-Романовна тебя в школу вызывает…- строю виноватую гримасу.
Тихо смеется.
-Вчера к Николай Палычу, что у окошка лежит, жена приезжала из деревни, м-м-м, как там, Залядье, кажется, так вот она села у его кровати и полчаса без перерыва тараторила: «А стена в хлеву покосилась, а бурая свинья заболела, а младший из школы двойку принес…», он только вставлял иногда: «Приеду – починю, приеду – к ветеринару отвезу, приеду – за уши надеру… » . А сам – еле-еле душа в теле…Но держится - молодец! Сломит болезнь!
-Правильно! Вот ты мне возьми – и уши надери!
-Большая ты уже – уши драть, раньше надо было! Такие, как ты, ну на пару лет старше, уж и мамами становятся! Вон Мишу, это тот молоденький, кареглазый, – неужели не заметила?– недавно его невеста посетила. Девочка совсем, на тебя похожа, только повыше чуть-чуть, а живот уже – пятый месяц, а то и больше… Мишка сам ребенок еще, так смеялся, ухом к ее животу прижимался…Смешные они…Хоть бы парню дожить сына своего увидеть…
-А что - так плохо?
-Безнадежно. Хуже даже, чем у Николай Палыча… Пару месяцев – и то нет гарантии…Знаешь, я тогда даже подумал: пусть бы Бог или судьба или кто там еще отнял у меня от жизни это время и прибавил Мишке, чтоб дожил он, посмотрел, порадовался…Я ведь так радовался, когда ты на свет появилась, смешная такая была…как ползать училась, ходить, говорить…Причем говорить начала со лжи – ткнула в меня пальчиком и сказала: ма-ма!
-И ты называл меня врушкой!
Сентиментальность – это симптом болезни или побочный эффект лекарств? В самой едкой грусти всегда есть что-то смешное…И мне было почти смешно видеть своего папу таким… Почти – потому что вообще было больно.
-А что там мама?
Так, началось…Только не показывать своих сомнений…
-Занята очень, работа…
Смотрит в глаза и улыбается:
-Врушка!
-Ты что! – догадался??? Как? Откуда? О чем?
-Я несколько лет назад в чьих-то мемуарах прочел о том, как умирала жена Рокфеллера, не помню уж точно, какого именно из Рокфеллеров, стерлось имя. Так вот, находясь на смертном одре, она попросила принести ее любимое платье. Умирая, женщина так вцепилась в эту тряпку, что пришлось отрезать кусочки ткани – мертвые руки не смогли разжать. – взгляд у отца становится туманным, как всегда в те моменты, когда он погружается в свои мысли. Он говорит, обращаясь к какому-то невидимому слушателю. Или к себе самому? Не знаю. - Меня этот случай позабавил. А вот недавно, в бессонницу, мне вдруг приходит в голову: когда станет совсем плохо, когда почувствую смерть, позвать вас – тебя и маму – самых дорогих, самых родных мне людей – взять вас за руки…и не отпускать, не смотря ни на что… А потом я вспомнил про эту… – многим ли я буду лучше ее? Любя, всегда даешь свободу…
Господи, что ж он несет, а? Как же так можно? Ведь нас же нельзя отпускать…Потому что…
-Па, что ты за шарманку завел, ей-Богу, ну, причем тут смерть, а? Причем тут эта дура со своим платьем? Мама зайдет скоро. Ей, может, предложат в театре играть…
-Снежную королеву…
-Да, ей бы подошло…
-Меня уже выпишут скоро…Я уж и по студентам соскучился…
-Они тебя и здесь достать успели, как я погляжу!
И еще долго говорим о всякой ерунде.
Выйдя на улицу, неожиданно вспоминаю лицо Спасокукоцкого в тот момент, когда он столкнулся с тем дедом, – и смех дикой лавиной вырывается наружу, до боли раздирая глотку.
***
Бывает на душе так гадко, противно, больно, точно дерет что-то по сердцу, говорят - «кошки на душе скребут». Кошки – самые отвратительные существа на свете. У нас в подвале их около десятка живет, это точно. Старухи придурошные их пораскармливали так, что эти твари чуть не лопают от жира. Разлягутся на ступеньках, наглые сытые морды, и еще мурлычут, когда мимо проходишь – пожрать выпрашивают. Вся лестница ими провоняла. Как-то раз, еще в том году , в восьмом классе, спускаюсь я вниз с мусорным ведром и слышу шум какой-то в подъезде, голоса – наше местное хулиганье, выродки малолетние, зуб даю. Услышали шаги на лестнице – испугались, только дверь бахнула. Я в подъезд захожу: …вашу ж мать! В петле (они веревку сверху к лампочке привязали – и как их током не долбануло, уродов?) кошка болтается, живая еще, лапами дрыгает. Я, наверно, растерялась очень – иначе с какой стати решила б эту тварь проклятую освобождать? Пусть бы она тыщу раз сдохла – мне по барабану, а тут на свою голову полезла. Пока я веревку распутывала (эти ж дебилы навязали узлов), кошка мне все руки до крови расцарапала – больно, зараза. Я ее потом сама чуть не придушила… Папа тогда так смеялся, чуть не посинел, и все приговаривал: «Ты моя добрая…добрая… добрая девочка…». Добрая, знаю. А какой смысл от этой доброты? Кошку эту у нас в подъезде больше не видели, может, малые свое дело до конца довели… Только мне кажется, что она тогда как-то незаметно в меня, в душу мою прошмыгнула, спряталась там и теперь потихонечку когти точит…царап-царап-царап…Особенно после папиной смерти… так остро, так злобно…Я губы в кровь искусала – только б не завыть от боли.
Папа умер в январе – сразу после Нового года. Намного раньше, чем ожидалось, даже врачи удивились – как так? Может, Бог или судьба или кто-то там еще исполнил его желание, я не знаю. Может, за его счет проживет подольше какой-нибудь Миша – мне все равно.
Соболезнования – изо всех щелей, просто некуда спрятаться. У Спасокукоцкого такая трагическая мина: очки перекошены, глаза красные, нос распух (рыдал, наверно, бедняга), что у меня опять ни к селу, ни к городу защекотал в горле смех, еле сдержалась.
И похороны…сегодня похороны…вчера были похороны…завтра похороны…Я…не понимаю, когда это кончится…Я внутри этой смерти, эта смерть внутри меня…без конца…
Мама купила мне черное бархатное платье. Оно лежит на кровати, длинные, тонкие рукава вытянуты в разные стороны…крестообразно…Я раньше почти не носила платьев, разве что в детстве. Неуютное, строгое, сжимает грудь, руки трудно сгибать – узкие рукава. Жесткий футляр, кокон, гроб… Стою, как каменная, пока мама укладывает мне волосы тугим жгутом на затылке, даже, когда шпилька больно вонзается в кожу, молча морщусь. Мама тоже в черном, но это уже привычно – она же тайна…Незнакомка…Сама женственность, сама красота…Подходит к зеркалу, что-то ищет среди груды косметики на полке… и…что? Приглушенный голос, сладкий, бархатистый – «Черная роза – эмблема печали, красная роза…»
-Мама?! – внутри проскальзывает холодный ком, как бывает, когда от жадности глотаешь слишком большой кусок мороженого, и он скатывается вниз, обжигая пищевод.
Оборачивается. В руке косметический карандаш – острие в меня.
-Дай-ка я тебе глаза подведу…
Я изо всех сил отталкиваю ее руку, так что мама, пошатнувшись, сбивает полку… Звенят, падая, склянки…Ее глаза, широко распахнутые, замершие от удивления, круглые, пустые глаза…Абсолютно бесцветные…Как вода…Обведены синим карандашом, синяя тушь на ресницах… «Очи синие, бездонные…» - Боже, какие же мы с тобой кретины, папа!
Бегу по лестнице, наспех застегивая куртку, несколько раз наступаю себе на шнурки и едва не падаю…Коты, дремавшие на ступенях, испуганно кидаются прочь.

Читать дальше: http://www.proza.ru/texts/2005/07/10-86.html