Вы еще не читали??

Тогда мы идем к вам!!!! : )

Твой ангел, мой гений

Эмилия Галаган http://www.proza.ru/author.html?mila115

love story-puzzle

Если ты ангел, то почему у тебя такие крылья – перепончатые?
Сомнения новообращенного

Оказалось, так просто забыть о тебе, мой герой:
Пропустить пару кружек воды из источника мая,
Пересечь Патриаршие вкось на учебном трамвае,
Закурить «Беломор» и забыть о тебе, мой герой.
Зоя Ященко

Рояль в кустах

В самом начале сентября тёть Ева уехала погостить к Алику в Жодино. Ключи от квартиры Саше оставила. Чтоб та фиалки поливать приходила. И она приходила…
Вообще тёть Ева не была Саше тетей, правильнее было бы назвать ее бабушкой, а точнее – двоюродной бабушкой, но как-то не сложилось. В Сашином понимании бабушка – настоящая бабушка – это круглое, доброе, пахнущее домашними пирогами, как ее родная баб Люся, а отнюдь не отстраненно-строгое, величественное, как Ева Теодоровна. Тёть Ева – сводная сестра Сашиной бабушки, их родители – тёть Евина мама Гелена Стефановна и отец баб Люси Степан Иванович – познакомились в Польше во время войны. К тому моменту Степан Иванович уже знал, что жена его умерла от воспаления легких и десятилетняя Люсенька живет у сердобольных соседей, письмо которых и отыскало его на фронте. Муж Гелены Стефановны был убит еще в 1939 году, оставив молодую жену с малюткой Евочкой на руках.
Прабабушка, которая пережила прадеда на целых 20 лет, уже после его смерти говорила (Саше запомнилась эта странная польско-белорусская фраза, звучавшая для ребенка как заклинание.): «Чарно жыцье было, чловеки злы, а ён слом’яны, от и покохала» (Черная жизнь была, люди злые, а он соломенный ( т.е. светлый), вот и полюбила).
Саша прабабушку любила – она была очень высокая, немного сутулая (Саша слышала, как соседки между собой называли ее «горбатой бабой»), всегда в темной одежде – траур по мужу – трудолюбивая, аккуратная (шутка ли: прожила в деревне до 89 лет, при этом поддерживая хозяйство и дом в полнейшем порядке, из живности, правда, последние лет десять держала только нескольких кур, петуха и вороватого вида рыжего котяру), строгая и…добрая-добрая (детскую интуицию не проведешь!). Маленькая Саша обожала прабабушкин дом: она чувствовала, насколько он стар (прадед построил его сразу после войны, когда приехал с молодой женой в родные Борки) – это просто витало в воздухе - и в то же время все в нем было так правильно, так строго, так чисто, что сердце замирало от ощущения легкой святости. Какие салфетки вязала прабабушка! До чего замысловатые узоры! Теперь, повзрослев уже, каждый год, прогуливаясь по городу во время Новогодних праздников, Саша смотрит на приклеенные к оконным стеклам снежинки и думает всякий раз одно и то же: «Ну, прабабка, ну «горбатая баба», как ты своими корявыми пальцами с крючком управлялась? А мы, неумехи, руки с маникюром, а растут из задницы, ножницы держать не умеем!». А еще прабабушка была ревностной католичкой, каким-то невероятным образом сохранившей свою веру во время всеобщего атеизма, но так и не сумевшей передать ее дочерям – ни родной Еве, ни приемной Люсе. Именно она настояла на Сашином крещении, мало того, отыскала (а это было почти нереально: найти в Гомельской области в 1987 году католического священника!) ксендза, который и окрестил Сашу. Девочке было четыре года, прабабушке – семьдесят шесть. Сейчас Саша ничего, ну просто ничегошеньки не помнит об этом событии, и это ее огорчает: кажется, что забыто что-то невероятно интересное, удивительное, увлекательное, забыто первое приключение ее детства, которое просто обязано было намертво отпечататься в памяти…
Самым раннее воспоминание: в зеленой-зеленой траве кое-где виднеются желтые одуванчики, но она знает, что никакие это не одуванчики, потому что они…ходят, чего настоящие цветы делать никак не могут, это – маленькие желтые цыпы, которых она, Саша, сторожит от посягательств вон той хитрой рыжей морды, которая, выглядывая из приоткрытой двери дома, так внимательно следит за блуждающими в траве желтыми комочками… Почему, ну почему ей запомнились эти цыплята, этот кот – такая обыденность – а собственное крещение – происшествие из ряда вон – прошло незамеченным памятью?! Она знала только, что прабабушка велела крестить ее не Александрой, как назвали ее родители, а чудным польским именем Ангелика, потому что именно это имя было написано в старинном прабабушкином календаре напротив даты рождения девочки – 4 января.
А еще Саша помнила, как однажды она, находясь в гостях у соседской девочки, спрятала в кармашек чем-то особо приглянувшееся ей круглое зеркальце в красной пластмассовой рамочке и принесла его домой. Прабабушка, уличив ребенка в таком жутком преступлении как кража, мало того что выпорола отчаянно ревущую правнучку тонкой и хлесткой ивовой веткой, так еще и заставила отнести соседям это дурацкое зеркальце и попросить прощения, что было в тысячу раз страшнее порки. И вот вечером того дня, совершенно измученная, окончательно усвоившая, что чужого брать «н’е можна», Саша сидела рядом с не менее измученной усердной воспитательной работой прабабушкой на крыльце дома и смотрела на небо.
Загорались звезды. Сашиным хорошенько промытым слезами глазам они казались особенно яркими.
-Баб, а звезды – они чьи? – вдруг спросила она.
-Бозькины, дзецко…
Саша взяла это на заметку.
Баб Люся называла прабабушку не «мамой», а теть Гелей, но любила ее, как родную мать, и прабабушка с одинаковой добротой и одинаковой строгостью относилась к обеим дочерям. Теть Ева очень похожа на прабабушку. Такая же высокая, только совсем не сутулая, а наоборот – с гордо расправленными плечами, величественной походкой. Ее взрослый сын Алик, очень любящий насмехаться над теть Евиной важной статью, шутит: «Чтобы так ходить, нужно лом проглотить». И она…смеется. Потому что на самом деле не холодная и надменная, как может показаться, а добрая-добрая, как и прабабушка. Теть Ева всю жизнь проработала врачом в детской поликлинике, и маленькие пациенты совсем не боялись ее – чужую строгую тетю в белом халате. Иногда, когда они с Сашей гуляют по улице, к ним подходят женщины с детьми – обеспокоенные мамы просят совета («Может, не стоит эти памперсы использовать? »), а малыши что-то лепечут на своем счастливом языке. Это теть Ева любит повторять, что детский лепет - самый счастливый язык на свете: в нем нет слова «смерть».
Об этом слове – нет, увы, не слове, а факте придется рассказать отдельно… И теть Ева, и баб Люся рано вышли замуж. Муж баб Люси, Владимир Иванович, Сашин дед, был инженером путей сообщения, муж теть Евы – музыкантом. Он играл на рояле (Как же Саша в детстве мучалась, пытаясь определить это одним словом: роялист? рояльщик?) в филармонии (А сколько времени было потрачено, чтобы научиться правильно выговаривать это слово!). Обе сестры – Ева и Людмила – рано овдовели. Владимир Иванович умер в сорок три года от прободения язвы желудка, дядь Валер Валерьич – в сорок семь от кровоизлияния в мозг. Такую исчерпывающую информацию Саша получила от бабушек в детстве, твердо запомнила и…никогда не выясняла подробностей. Она видела своих дедушек только на фотографиях, и для нее они были скорее мифическими фигурами, чем живыми людьми.
Судьбы сестер поступили удивительно одинаково: отобрав мужей, оставили женщинам сыновей: теть Еве – Алика, баб Люсе – Володю, Владимира Владимирыча. Алик – высоченный, здоровенный, румяный и очень веселый. Он живет в Жодино, куда его распределили работать после окончания БГУ. Теть Ева очень хочет, чтобы он женился, хочет, пока еще не начало сдавать здоровье, позаботиться о внуках, но Алик – закоренелый холостяк и только отшучивается в ответ на настойчивые просьбы матери поскорее жениться. Зато Володя, только поступив в институт, по уши влюбился в симпатичную, кареглазую шатенку – будущего искусствоведа, будущую Сашину маму – Танечку. Ему повезло – Танечке тоже очень понравился скромный белобрысый паренек – будущий инженер путей сообщения, будущий Сашин папа. Вот так славно у них все получилось.
Саша гордится своими родителями. Тем, что они до сих пор любят друг друга, тем, что редко ссорятся, тем, что живет вся семья (папа, мама, Саша и баб Люся) дружно, уютно, радостно. Но ее почему-то очень тянет к теть Еве. В ее маленькую хрущевку (Сашина семья живет в трехкомнатной квартире нового крупноблочного дома), в ее тесную кухоньку, в таинственную «рояльную комнату»…
Ах, эта комната! Вот и пришла ее очередь – этого чуда, этого фамильного феномена! Валерий Валерьевич Невярович был не просто музыкантом, он был очень талантливым, выдающимся музыкантом, гордостью филармонии. Для теть Евы же он был в первую очередь мужем – самым любимым мужчиной на свете. После его скоропостижной смерти она в непонятно-отчаянном порыве вымолила-выкупила у филармонии тот самый рояль, на котором играл ее Валерочка во время своих знаменитых концертов. Но Сашу больше всего удивлял не тетин поступок сам по себе, а то, каким образом удалось втащить эту махину на третий этаж, как этот гигант вообще мог пройти в узкие двери теть Евиной квартиры. Это было невероятно! На все расспросы тетя только пожимала плечами: «Сашенька, я не помню, как в угаре была тогда…» Как на грех, больше свидетелей тому не находилось: баб Люся с Аликом и Вовой в момент доставки рояля были у прабабушки в деревне (теть Ева упросила сестру увезти детей и оставить ее наедине с горем). Когда они вернулись, в теть Евиной квартире произошли значительные изменения: целая комната была отдана роялю. Да-да, он занял собой всю прихожую: только в углу мог приютиться небольшой шкаф (с Валерочкиными нотами). Отныне мать и сын поселились в одной комнате. Что это была за жизнь, трудно описать, только, окончив школу, Алик поспешно уехал учиться в Минск, а затем работать в Жодино, и домой приезжает очень редко.
А рояль по-прежнему стоит. На его крышке – несколько горшков с фиалками…
Никто в семье не умеет на нем играть.

Обыденность

День рождался, как обычно, мучительно – с надрывным криком будильника. Опять приходилось покидать уютное материнское лоно кровати и выбираться в холодный и враждебный мир. Утро еще не разлепило окончательно глаз, и улица была окутана легким туманом. Троллейбусная остановка… троллейбус… буквально несколько шагов… уехал… Совсем пустой! И так – каждый день, как бы рано Саша не выходила. Она никогда не могла успеть на этот первый троллейбус. Опаздывала всего на пару минут – и это было вдвойне обидно. Только она подходила к остановке, как он отчаливал, пустой или почти пустой…Иногда ей казалось, что его вообще не существует, что это просто обрывок сна…сна города… Ведь городу тоже снятся сны… Тралик –призрак… Саша называет его Летучим Голландцем. Вот он несется по спящим улицам. За рулем – скелет. Вместо компостеров живые зубастые пасти…
И все-таки хорошо бы на него хоть раз успеть. Тогда не пришлось бы терпеть эту жуткую давку в следующем, который приходит через двадцать минут. И…опаздывать, все время опаздывать…
- Простите, можно?
- А, Авдеенко! Опять опа-а-здываем, Авдеенко, это нехорошо!
Саша не любит преподавателя по религиоведению. Сам вид этого невысокого пожилого мужчины в очках с толстыми линзами и мешковатом свитере как будто говорит: «Я знаю, что вы на перемене курили в туалете, а на дне каждой из ваших сумочек лежит пачка презервативов». Мало того, что он консервативен – многие люди старшего поколения консервативны, Сашина баб Люся, например, но это вполне сносно - он как-то злорадно консервативен. Типа: пей, молодежь, колись, нюхай, развратничай, а вот как заболеешь СПИДом, тогда и посмотрим, кто из нас прав.
Преподаватель по религиоведению не любит Сашу. Сам вид этой коротко стриженой студентки с сережкой в носу как будто говорит: «Я живу, как хочу, а все ваши запреты мне до лампочки». Мало того, она все время опаздывает. Вечно заходит в аудиторию в самый неподходящий момент и сбивает его с мысли.
- Авдеенко, вы знаете, о чем я сейчас говорил с вашими однокурсниками?
-Не имею ни малейшего понятия.
- Я перечислял им десять заповедей, которые Бог дал Моисею на горе Синай. Вы пропустили шесть, будем, надеется, вы их знаете. Назовите, пожалуйста, седьмую…
-Неужто «не опаздывай»?
Шутка прошла. По аудитории прокатилась волна смеха.

-Садитесь, Авдеенко. Вон Григорьева вам так старательно подсказывала, сердечко пальцем в воздухе рисовала. Это заповедь «не прелюбодействуй».
Взгляды всех устремляются к Оле Григорьевой, которая скромно-кокетливо опускает ресницы и кротко-лукаво улыбается. Белка в своем репертуаре! Прозвище Белка Оле дала Саша. Это из-за волос – светло-русых, очень мягких и пушистых, которые Оля обычно собирает в пучок на затылке. Он напоминает беличий хвостик. То, что Белка так легко сориентировалась в заповедях, неудивительно. Она приехала из деревни, можно сказать, удрала от излишне суровых и набожных родителей. Поступив в университет и поселившись в общаге, Белка стала отрываться по полной программе. В ней обнаружился такой термоядерный заряд кокетства, что Саша просто диву давалась. Кавалеры сменяли друг друга с фантастической скоростью, а официанты в барах уже знали Ольку по имени. И этот человек что-то там подсказывает ей, Сашке, которая, между прочим, еще девушка, про «не прелюбодействуй!»
- Авдеенко, я понимаю, что, возможно, с вашей точки зрения, это кажется архаизмом…И вы поэтому так ехидно улыбаетесь…
Да нет же! Ну что ты пристал!
- Но с религиозной точки зрения связь между мужчиной и женщиной освящена Богом… А то, что соединил Бог, человек разъединять не имеет права. Мда…не имеет…
-А если…-пискнул кто-то с последних парт и почему-то сразу осекся.
-«Если» всегда есть. Есть кучи «еслей». Но суть от этого не меняется…
После звонка Белка подошла к Саше. Та в этот момент что-то искала в недрах своей сумки.
-Привет, Сашуль!
-Привет, спасибо, что пыталась помочь, - все еще копаясь в сумке, ответила Саша. – И где этот чертов кошелек? Сейчас в буфете очередь будет – стоять до начала следующей пары придется…
-Саш, а ты не могла б мне оказать маленькую услугу…
-Ну?
-Понимаешь, я тут недавно познакомилась с парнем…Он спросил, какие планы у меня на вечер, на сегодня…
-Ну? – Саша с решительным видом начала выкладывать из сумки на стол тетради и книги.
Белка затараторила:
-Я сказала, что мы с тобой идем в театр на «Двенадцатую ночь», спектакль питерского театра в рамках фестиваля «Театральные встречи», твой маме дали два билета по большому блату, а он сказал, что слышал об этом спектакле, что гран-при, что актеры классно играют…
Саша перевернула сумку вверх дном и хорошенько встряхнула. На парту упали скомканный носовой платок и какая-то сложенная вдвое бумажка.
-Ага, вот он! На! – Саша схватила бумажку и протянула Белке, только набравшей воздух в грудь, чтобы выпалить сакраментальную фразу: «А ты не отдашь мне свой билет?»
- Сашуленька!.. Ну ты, ты…просто ангел!
Белка громко чмокнула ее в щеку.
- Я просто тормоз. Кошелек дома забыла. Буду теперь голодная сидеть.
- У меня яблоко есть. Будешь?
Когда они после занятий выходили из корпуса, Саша увидела на крыльце молодого человека в кожаной куртке. Вытянутое «лошадиное» лицо, длинные темные волосы…Как тесен мир!

Крылатость

Сашина мама работает в выставочном зале при городском центре культуры. От выставки до выставки живет Татьяна Петровна…весело. По долгу службы приходится общаться с довольно специфическим контингентом – местной творческой интеллигенцией. И, если говорить откровенно, большинство своих клиентов (где ты, более уместное слово?) Татьяна Петровна недолюбливает.
-Взрослые мужчины, а инфантильные, словно школьники, ранимые, как тургеневские девушки, и совершенно, ну совершенно бездарные! - не раз возмущенно кричала Сашина мама, придя с работы. – Ну почему, почему Шагал родился в Витебске?. - Татьяна Петровна писала диссертацию, посвященную творчеству Шагала, которого боготворила. – А здесь? Здесь одна серость! Люди, рожденные в этом городе, не умеют летать! - так обычно она заканчивала свою возмущенную речь, а папа, если он был дома, добавлял...

читать дальше http://www.proza.ru/texts/2007/01/07-187.html