девятнадцатый март на параде гуашевых клоунов. я - острое ощущение отчуждённости джека, ты - второй, у кого есть свой запах, ощутимый даже на бумаге для чертежей. только посмотри на меня: вот же зрелище, когда мы скрипим плотным снегом в темноте парка на партизанской по краям протоптанных узких, и, наконец, выходим в предбанник недавно залитого катка - здесь нет вообще никого, и хочется захлебнуться накрывающим по уши, как вода внутри волн, в которые ныряешь, [северным чувством]. в этой аллее жёлтых фонарей, будто висящих, потому что не виден чёрный железный остов, всё сразу: город, оставшийся далеко за правым плечом, центральный бульвар, ведущий к самой окраине, картины ковальского, на которого и не взглянешь теперь - так колется, прошлая весна на болотницкой набережной и цветы в волосах. с катка мы слышим музыку. мы стоим неподвижно, и мне так жаль, что рядом нет зимнего завета, и даже нельзя показать на это всё пальцем (смотри!). я говорю сестре, что мне кажется, мы скоро и говорить-то не сможем, только будем мычать, глядя друг на друга: "ыыыыы".
когда мы оставляем свои непроявленные негативы в [венецианских зеркалах], я - разбитое сердце джека. и чёрт возьми, где тебя носит. послушай со мной чичерину, ещё тогда певшую о поездах, и положи холодных монеток мне на веки.