Я снова возвращаюсь на залитые зимним солнечным светом узкие мощеные улочки. Опять чувствую кожей воздушные морские течения и ничем не передаваемый запах свежей сдобы и вкусного кофе. Опять вокруг меня далекое синее небо и раскаленные окошки, в которых живут какие-то чужие люди. Поднимаюсь в небо и падаю на брусчатку, чтобы снова лежать там, пропитываясь мыслями города. Хочу видеть золотисто-багровые искры на черном фоне и опять, заново рождаться и жить.

Меня окружает камень. Он не мертвый, он живой. В нем пульсирует сердце. Меня окружает каменная долина памяти, кокон, яйцо, в котором прячется сущность. Я хочу и не хочу сбрасывать этот кокон.

Он уже идет трещинами, но за ним так спокойно. Это маленькая отдушина, маленькая темная комнатка в которую я могу сбежать от всех.

Могу улететь от боли, от страха и от ненависти. Могу завернуться в осенние листья или опять упасть в белый-белый пушистый снег, или снова лежать в свежей зеленой сочной траве.

А здесь у меня оборванные мысли и обтрепанная, изгрызенная и измочаленная совесть и душа. Комплексы-комплексы-комплексы и глупая привычка сравнивать по предыдущему опыту. Кровь пробегает по венам с каждым вдохом, мозг посылает нервные импульсы, и я делаю вид, что я живу.

Каменная крошка осыпается. Скоро я перестану быть. Вылупится новая бабочка (гусеница?), и мне придется оставить здесь то, что я любила, то, что было дорого.

Прощайся, шепчут мне осенние листья и струи дождя. Ха, ты слишком долго радовалась жизни – читаю в обращенных на меня взглядах. Это конец – слышу пока еще такие далекие раскаты в любимом голосе.

А бабочке останется потом пойти и прыгнуть. Я не боюсь высоты. Дрожащими пальцами подкуриваю сигарету и смотрю в асфальто-серо-осеннюю бездну, улыбаюсь, нервно затягиваюсь, опять улыбаюсь, выпускаю клубы дыма и начинаю громко, истерически смеяться. А небо смотрит прозрачными серо-голубыми, с зеленоватым оттенком (как_твои, да?) глазами и, безразлично щурясь, кричит: прыгай.

О небо, почему ребенок так громко плачет? Почему воет, размазывая по лицу тушь. Да это же не ребенок. Это же вроде взрослая баба. Это гадкое зрелище. Ногти обломаны, под глазами черные потеки. Соломенные волосы спутаны и запущены. Я?

Кто это смотрит на меня янтарным злым взглядом? Синдром безнадежности я вижу в этих глазах. Синдром безысходности.

Спасибо, протягиваю ладонь на встречу, нога соскальзывает с услужливо-скользкого карниза, но меня удерживают. Пока что. А потом резко, решительно толкают вниз.

Полет это так прекрасно, так быстро, так… захватывающе. Только слишком коротко, слишком неощутимо и невесомо.

Распластываюсь по асфальту, чувствую как органы превратились в жуткую кашу, рот в последний раз наполнился слюной, голову размозжило, я чувствую, уже не телом, нет, как стекают по брусчатке мозги, и как затихло сердце, но почему оно там, вырванное, лежит на брусчатке, почему это сердце там?

Почему оно так хотело любить и так и не смогло научиться ненавидеть? Да некого было ненавидеть кроме себя.

Песочный замок на берегу по осеннему зеленоватой реки был смыт кровью, ничего не осталось от прошлого, только блоги, только забытые слезы. И никто не помнит, могила заросла бессмертниками, единственным украшением в этих местах.

Дымный бар, 20 годы, кажется Нью-Йорк. Мундштук, сигарета, портвейн, кокаин и короткие волосы. Красивая женщина,  рядом с ней роскошный мужчина.

Дым заполняет помещение. Раздается выстрел, она падает на заплеванный пол. «Свободна!»

Сижу, обхватив колени руками на морском утесе. У меня выделяется позвоночник и кости. Море. Далеко-далеко простирается, до самого горизонта ни пятнышка, только лазурь. Солнце впивается в костяк, прожигает тонкую кожу и засыпает песком глаза с красноватыми прожилками без век. На ногах и руках – тонкие цепочки, которые нельзя порвать. Раб. Раб. Раб. Вечность. Осталось всего ничего. Каких-то 900 лет. Немного. Ад это такие мелочи. Особенно такой…с жгучим солнцем и огромным синем морем. Только жаль воды нет, а то пить страшенно хочется. Я последний раз пила каких-то триста лет назад. Тут никого нет и не летают чайки.

Я снова возвращаюсь на залитые зимним солнечным светом узкие мощеные улочки. Опять чувствую кожей воздушные морские течения и ничем не передаваемый запах свежей сдобы и вкусного кофе.

Каменная сфера потрескалась и развалилась, из нее вылезла огромная гранатовая ящерица и погрузила зубы в собственный хвост. Она хотела быть бабочкой.