Тишина, ночь, я сижу на подоконнике и болтаю ногами. Наблюдается у меня такая вредная привычка. Бездушно, бессмысленно, холодно, в конце концов, ночь, тьма и так далее. Этот ряд я могу продолжать до бесконечности, зачем было сдаваться однажды, чтобы потом играть в бездушие, холодность и темноту, да? Чтобы потом они вжились в мое второе(первое?) я и больше не отпускали, да? Как же я тебя ненавижу, до сих пор ненавижу, нет, уже не люблю, давно прошло и остыло, но не ненависть, она ярка.

Все уже однажды было и будет снова. Все предрешено, как известно, а  я все так же болтаю ногами над пропастью в четырнадцать этажей и мне совсем-совсем не страшно, однажды прошедшего Линзу и Спираль какие-то 14 этажей не напугают. Лунный свет падает на мое лицо, иногда мне кажется, что оно изрезано морщинами столетней старухи, и только глаза все еще живые, а иногда – что глаза уже потухшие и мне опять сто лет.

Все предрешено, вернется полночь и страх перед высотой, вернется, чтобы следующей ночью опять растворится. А где-то далеко отсюда танцует свой вальс со смертью мальчишка, а где-то Провожатая ведет сквозь преддверье Смерти какую-то очередную заблудшую душу, а где-то двое держат в руках небо, наполненное огоньками заблудших душ, а где-то Смерть грустно улыбается из под вуали, а чародеи, Изнанка и Контора сходятся в извечной битве добра и зла. А я сижу и смотрю  в небо, смотрю на звезды и вспоминаю иллюзии. Сотни лет прошло, сотни лет пройдет, а для меня ничего так и не изменится, наверное.

Беспомощно, безнадежно и отчаянно – ветры, штормы и громы всегда рядом. Кладбища снов, ничтожность и отчаяние, иногда мне кажется, что я просто жадничаю, не хочу ни с кем делится своим сокровищем, своими нарисованными картинками из чужих жизней. Да кто я? Я всего лишь звездочет. Я всего лишь смотрю на не случившееся  в этом мире холодных дорог. И иногда становится жаль не сказанных слов и не рассказанных историй.

А кто будет их слушать? Все хотят реальность, а уж никак не фантазию. Всего лишь капелька снов на измочаленную реальность, а никто не хочет делится, даже я, потому что это ничего не изменит. Вообще, в принципе, не смотря на все наши попытки – мы беззащитны перед миром и перед уготованной нам дорогой, мы ничего не сможем изменить.

Заходящее солнце заберет мою душу, а ледяные тени заморозят сердце, и все будет как раньше, как в прошлом, далеком-далеком прошлом, когда небо было цвета чистейшего индиго, а трава была изумрудно-зеленой и над ней порхала белоснежна бабочка-капустница.

И я никогда не узнаю, как это будет в далеком будущем. Возможно, мое физическое тело окажется закрыто в воспетой комнате с белым потолком, но ничего страшного. Что такое человеческая жизнь? Это всего лишь расстояние, дорога, между первым и последним вдохом. И ничего больше, поэтому бессмысленно пытаться придавать ей сакральный смысл.

А у меня, как и у всех, когда-то было сердце, живое, теплое, а потом не стало сердца и больше я не плачу не о чем, и не о чем не жалею, просто существую в лабиринтах иллюзорных сказок, наполненных чужими эмоциями. Наполненных пушистым мягким снегом, это все было нарисовано для того сердца, которое когда-то было живым, а потом развеялось песками времени над пустыней, серой холодной каменной пустыней. И никогда мне уже не остановится, я навсегда теперь буду блуждать по лабиринтам иллюзий, придуманных мною же, зачарованных и заколдованных, и буду бродить там до конца, до тех пор, пока не оживет мраморное сердце и не застучит снова. В нем больше нет места ни для кого. А этого не произойдет, поэтому я спрыгиваю с подоконника и иду на кухню пить чай и смотреть телевизор, а иллюзии тенями пусть стоят за моей спиной. Они единственные, кто останутся со мной до конца.