Еще одна ночь проходит в размышлениях и курении крепких чужих сигарет. За окном тучи и ветер – осень, которая склеивает золотом листья и лишает язык возможности внятно произносить слова, я очень люблю осень.

Только стоит закрыть глаза – и перед ними почему-то сирень. Даже в ноздри пробирается ее запах, а еще запах слез и горечи.

Ты сидишь и смотришь в зеркало, и ничего там не видишь – только отпечатки дыхания, но не бойся, я все равно буду рядом, ты меня не видишь и не слышишь – но я рядом, пока тебе нужна. А ты продолжаешь бездумно смотреть в черное прозрачное стекло и плакать кислотными слезами, размазывая по лицу потоки краски, штукатурки и бесчисленного количества масок.

Я снова буду смотреть на тебя из-за спины, мерцать на тебя изумрудами своих глаз, смотреть раскаленными добела зрачками, улыбаться черными пальцами и задаривать тебя всеми эмоциями-ощущениями-силами, которые тебе так необходимо. Пусть ты об этом даже не будешь знать, а из темноты на тебя будут глядеть чужие глаза, которые мне так хочется отпугнуть и закрыть, но я знаю, что тебе будет больно_больно_больно, поэтому я просто постою в сторонке и поразмахиваю кровавыми обломками крыльев, смазанных зеленкой и йодом, чтобы не так сильно болели, а помнишь – они когда-то были большими и здоровыми. Но то было слишком давно, еще когда в руке не появилась сначала сигарета, а за ней чашка кофе. То есть совсем давно, а теперь уже все прошло и все закончилось и остался только белый-белый снег на траве.

Рукам все равно слишком холодно, непонятно холодно, то ли внутри, то ли снаружи, чувствительность пальцев все ниже и ниже и потихоньку замерзаю на лавочке под подъездом, своим подъездом и так не хочу заходить туда, там ведь еще холодней_морозней_ледяней, там все покрыто льдистым покровом пустоты и безразличия, а я так хочу вернутся в тепло, к тебе в комнату, обратно. Просто постоять за твоей спиной, слегка касаясь ресницами твоей шеи и слушая такое уверенно-спокойное дыхание, а ты ведь снова не видишь меня, просто на мгновение коснуться твоих сиреневых глаз легким лучиком надежды и света, но это невозможно, потому что света больше нету, он выключен за ненадобностью, откинут и забыт, а осталась только темнота и тьма, такая спокойная и родная, и тихая, интересно, почему так долго меня она пугала и не пускала к себе?  А впрочем это абсолютно не главное, абсолютно лишнее теперь.

На вершине далекой горы мы может быть однажды встретимся, и ты привычным движением, пряча в ножны клинок из голубоватой стали, произнесешь:

- Все тленно, и все вернется когда-нибудь, даже мы.

А потом снова убьешь меня, и для меня это снова станет смыслом жизни, таким же как сиреневые кусты весной, которые я так люблю.

А мне ведь просто хочется пройтись по Ботаническому саду и вдохнуть аромат сирени, а потом лежать на траве и смотреть в синее-синее небо и ловить за хвост ярко_белых птиц, сотканных из нашего дыхания, а потом сразу очутится в жарком августе вместе, снова вместе и посмотреть, как с неба падают звезды. Только это все слишком сильно пронизано зелеными петлями невозможности и укутано в черный саван не_сбывающегося.

Но может быть за гранью реального мира, там в той сияющей бесконечности ты улыбнешься мне, и крылья наконец-то отпадут окончательно, вместе с необходимостью лжи, страха и удивлений, огромного количества людей, которые не_ты, и в которых я вижу тебя, потому что мне так хочется, и огромное количество выпитого кофе и скуренных сигарет тоже исчезнет, забирая  с собой все ошибочки и все иголочки с ниточками, которые прошили насквозь окружающее, заполненное больничной пустотой и спиртом.

Прикасаюсь к стеклу, стремясь провалится в безымянную глубину за окном, прикасаюсь к небу в попытке подняться ввысь, только все равно лежу на земле, на холодных камнях, ведь знаете, даже на юге бывает холодно.

А помнишь, мы когда-то лежали точно так же на берегу моря на таких же огромных камнях и смотрели в бескрайнее синее небо в попытках взлететь?

Помнишь, конечно, и за это тебе спасибо, а теперь давай просто помолчим и послушаем как кричат чайки.

Они кричат о смерти.