Это цитата сообщения -Dantalian- Оригинальное сообщение

Gemeinsam

Вместе

–Алло, бюро ритуальных услуг?
–Да, я вас слушаю, – голос на том конце провода предельно вежлив и внимателен.
–Я звоню вам по поводу сегодняшнего заказа, вам звонили утром, буквально пару часов назад...
–По поводу миссис Фокстер?
–Да, именно. Это ее... муж, – слова мне давались тяжело и я нервно сглатывал, чтобы хоть как-то протолкнуть застрявший в горле комок.

–Примите наши соболезнования, мистер Фокстер, – слова на том конце провода звучали хуже чем безразлично. Это было ложное участие, деланное.
Но я не мог винить их в этом. Они каждый день имели дело с горем и болью. Чужим горем и чужой болью. Это было их работой. Не более того. И они привыкли. Но вряд ли они будут также безразлично-участливы, когда их отец или мать будут мертвы.
–Спасибо, – пробормотал я. – Мой сын сегодня звонил вам...
–Мы все сделаем в срок, – перебил меня услужливый голос в трубке. – Мы сделаем, как вы просили.
–Все дело в том, чтобы сделать все немного не так. Мой мальчик так убит горем, что перепутал кое-что.
В трубке повисло молчание. Я почти физически ощущал его давление. Хотя может это всего лишь моя старческая немощь?
–Что вы хотите чтобы было сделано? – услышал я наконец.
–Сделайте, пожалуйста, широкий гроб, раза в два шире обычного. Мари приходила в ужас от того, что ее положат в узкий деревянный ящик и засыплют многими фунтами земли.
–Но... но это займет больше времени!
–Похороны будут только завтра, я надеюсь, что времени будет достаточно.
–Я думаю да, мы должны успеть.
¬–Во-вторых, я хочу чтобы на венках не было надписей: «Дорогой», «Любимой…». Только подписи: «От друзей», «На вечную память», «Помним, скорбим». Вы понимаете о чем я?
–Да, но… но почему? – я слышал нотки беспокойства и непонимания в голосе собеседника.
–Так ли это важно для вас? – я вздохнул. – Так хотелось покойной.
Мой собеседник помолчал и вздохнув, слегка запинаясь, сказал: –Хорошо, мистер Фокстер, все будет сделано.
Я повесил трубку.
Еще одна строчка в зеленом ежедневнике жены, моей покойной жены. Моей милой Мари…
На кладбище я уже звонил до этого, договаривался, чтобы выкопали более широкую могилу. И там тоже к моей просьбе отнеслись с недоумением. Но обещали все сделать.
Не так уж много осталось. Нужно будет еще позвонить сыну.
Я встал, и все тело отозвалось и скрипом суставов. В глазах на мгновение потемнело, и я схватился за полку, чтобы не упасть, переводя дыхание.
Я открыл окно, и свежий ветер легко скользнул в комнату, слегка шелохнув страницы ежедневника и всколыхнув лист бумаги, мелко исписанной моим почерком и придавленный тяжелой пепельницей. Я не курил уже больше шестидесяти лет, но сегодня меня на кухне ждала распечатанная пачка сигарет, когда-то любимой мной марки.
Ветерок продолжал гулять по комнате, пытаясь заглянуть в каждый потаенный уголок. Мои глаза слезились от солнца, и я поспешно отвернулся от окна. Мой взгляд упал на полку и сквозь пелену слез я увидел нашу фотографию, сделанную в тот день, когда мы только познакомились. Мы оба, еще совсем молодые, улыбались в камеру, склонив головы друг к другу. Солнце освещало наши лица.
Слезы с новой силой побежали у меня по щекам. Я на ощупь взял фотографию с полки и прижал к груди. Солнышко мое, любовь моя. Мы всю жизнь были вместе и были счастливы вдвоем. Мы вырастили наших детей вместе. Делили все радости и всю боль на двоих. А теперь боль досталась мне одному и некому ее со мной разделить.
Я баюкал фотографию у себя на груди и плакал, плакал навзрыд, захлебываясь слезами. Сердце бешено стучало в груди.
Я не знаю, сколько я так простоял, но плач постепенно утих и слезы высохли. Только глаза продолжали гореть.
Медленно переставляя ослабевшие ноги, я шел на кухню, все так же прижимая фотографию к груди.
Я плотно закрыл за собой новую дверь, и она отсекла все звуки, которые доносились из открытого окна в комнате. На кухне был легкий сквозняк от окон, и я, поставив фотографию на стол, вздохнув, взял в руки липкую ленту. Тело с трудом повиновалось и мне едва хватило сил, чтобы заклеить все щели в рамах. Раньше мне на это потребовалось бы несколько минут. Но старость дает о себе знать. Все тело болело, и кружилась голова. Я сел на стул и протянул руку к открытой пачке сигарет.
Огонек зажигалки затеплился только с третьего раза. Руки мои дрожали, и мне не сразу удалось прикурить.
Первая затяжка после многих лет вызвала безудержный кашель. Легкие отказывались принимать дым.
Вторая затяжка прошла свободно, и я выдохнул клуб дыма. Сигарета плясала в моих морщинистых пальцах, но я жадно курил. Одну за одной. До головокружения, до тошноты, но курил.
Последние хлопья пепла упали в пепельницу. Я тщательно затушил окурок под струей воды.
Я снова сел на стул и набрал номер сына. Он ответил после второго же гудка.
–Пап, как ты? – голос его был взволнован.
–Я в порядке, спасибо сынок, ¬ – я помолчал. – Я звонил сегодня в похоронное бюро и на кладбище, так что позвони им завтра, хорошо?
–Конечно, папа.
–И еще, – я сглотнул. – Не мог бы ты заехать ко мне сегодня?
–Обязательно. Во сколько мне заехать?
Я посмотрел за окно. Солнце было еще высоко.
–Где-нибудь в десять-одиннадцать. Я немного посплю днем.
–Хорошо, пап. Я обязательно заеду.
–И… будь осторожен. Береги себя…
Я отложил телефон в сторону. В воздухе все еще плавали клубы дыма. Курить больше не хотелось.
Я выключил из розетки холодильник и шнур автоподжига плиты.
Я повернул все пять рукояток и открыл духовку.
Я снова сел за стол и провел рукой по фотографии. По нашим улыбающимся лицам. По солнечным зайчикам вокруг. «Люблю тебя…»


Ветер гулял по комнате, играя придавленным тяжелой пепельницей к столу листком бумаги. На нем мелким, но разборчивым почерком было написано:
«Я, Мэтью Фокстер, изъявляю своей последней волей быть похороненным со своей супругой Мари Фокстер вместе. Мы были неразлучны при жизни. Останемся неразлучны и теперь. Даже смерть не разлучит нас.»