Сызнова жимолостные недоветоши гнушались простилаться непостижимыми стреножениями. Пестроцветные заленицы преломлялись изворотами стылых наледей. Промысловые перешёптывались - "Зенон Порфирьич, Зенон Порфирьич", - и исчезали надломленными окончаниями стреловидных оперений... Недовыпь стелилась веслоногим продолжением мясных рядов и кольцевалась многократными завихрениями... "Зенон Порфирьич", - шелестело в листовертной канители ерепенящихся коновязей, что канителились у предела самовозвышенных иллюзорностей универсальных трансферов мировоззренческого извне... Шопенгауэром пролегла истонченная прелесть легкозаветных наслоений протосущностного ограничителя йогуртов... Ограниченные обобщения сливались с ней в экстатическом самолюбовании под утомительным диссонансом сверхчеловеческого недомыслия и рассыпались еле заметными капельками воспоминаний и скатывались в сны подсознания, привычно перемалывающего их незамысловатыми сублимациями... "Зенон Порфирьич!", - многократно отражалось склонами стенающих стволовых страстей, провожающих незамысловатые огурцы к последующей сертификации разграничителями... Лестничными проистеканиями сухостойных промискуитетов стравливались лапидарные толерантности, вербальные представления и резонансные страхователи. Сверх всех запредельных нагромождений сферы неизбывного, лаконично распространяясь вне пределов, проистекало невысказаное, изначальное и предвечное, соединяя в себе всё и всех:"Зенон Порфирьич! Зенон Порфирьич!Зенон Порфирьич!", - уроборосом ускользая в возобновлении вечности самопожертвования...