Наши дворики порой похожи на арену: со всех сторон окружены стенами домов-свечек, и в вечернем полумраке освещением служат лишь глаза-окна, чаще зашторенные, чем широко открытые, да один-два одиноко мерцающих фонаря. А ближе к ночи здесь безлюдно, лишь изредка на скамейках гнездятся компании подвыпившей молодежи, или собираются заседания тех, кому за 60. И от этого становится печально: дворы, они ведь словно живые, и умирают постепенно. Тишина….
У каждого из них, как у всех существ на Земле, – своя история, летопись, состоящая из человеческих судеб, свои традиции, складывающиеся порой на протяжении десятилетий. Эта история порой интереснее той, которой нас старательно пичкают в школах, но разве слушаем мы ее? Извлекаем что-то полезное и важное для нас? Мы проходим мимо, за вереницей дней не замечая чудес и маленьких радостей жизни. Мы пробегаем мимо бездомного котенка сотни раз, но пожалеть его, приласкать – нет времени. Не зря говорят: чудеса существуют только для детей.
А она была сущим ребенком.
Спросить, что принесло ее сюда, или в любое другое место, - не ответит, потому что сама не знает. Рядом с ней, вокруг, всегда витало ощущение нереальности, зыбкости, казалось – дунь чуть посильнее ветер, и она растворится мягким туманом. Как удавалось ей сохранять всю нежность, женственность, мечтательность в головокружительной карусели нашей, подчас такой шальной, жизни, было и будет загадкой. Она-то и стала легендой нашего тихого дворика.
Я знала ее много лет, мы неплохо общались, настолько хорошо, насколько это представлялось возможным для нее: имея от природы характер немного нелюдимый и замкнутый, она нелегко шла на контакт, но, если уж человек гармонично вписывался в ее жизнь, могла одарить его многим, и в первую очередь – душевным теплом, которого нам так часто не хватает. А почему она была столь отчужденной, мы не знали: родители ее, люди веселые, сестра – душа компании, а вот эта – никак. Я часто видела Нину сначала с книжкой, позже, в более старшем возрасте, - с блокнотом и ручкой (как человек отрешенный от нашей реальности, она увлекалась поэзией). Симпатичная стройная, даже несколько хрупкая на первый взгляд, девушка, она непременно вызывала интерес мужчин, но их обществу всегда предпочиталось одиночество; о временем родные прекратили всякие попытки вытащить ее из скорлупы, отступились, а она… наверное, была рада. Не сказать, что не умела любить и привязываться, нет, напротив. Любила повторять: «Люблю всех. На расстоянии. Небольшими порциями.» И в этом вся она – сплошное противоречие: прикармливала бездомных кошек, но не смела обнять сестру; мечтам посвящала одинокие вечера, днем – как все – училась, работала, но во всем, чем бы Нина не занималась, сквозило одиночество, некая отстраненность. Мне казалось, ей нравится это состояние, в нем она будто черпала свежие силы. Я любила наблюдать за ней, она этого, надеюсь, не замечала, а мои впечатления о ней менялись вместе с изменением ее выражения лица, положению тела, взгляда: когда-то глаза ее полыхали от злости на мальчишку, обкидывающего камнями голубей – она казалась дьяволицей; иногда сидела в своей любимой беседке, понуро опустив плечи и втянув в них голову – вы видели бездомную взъерошенную кошку под дождем? – это она; иногда она вся светилась новой идеей сделать мир лучше, добрее – ангел во плоти. Этих образов множество, и я каждый храню бережно, она значит для меня очень много, не знаю даже, почему.
Но ярче всего я помню тот вечер, когда с небес сыпался белый пух. Он огромными хлопьями падал на мёрзлую землю, летел, тихо кружась, укрывал двор невинно-чистым покрывалом, залеплял стёкла машин, укутывал скамейки, заметал тропинки. Я сидела на кухне, и в запотевшее окно мне прекрасно виднелась она, сидящая на качелях и беспокойно болтающая ногами. Ее длинные распущенные волосы шлейфом, укрытым снегом, развевались за спиной. И опять тот же блокнот с расплывшимися от влаги чернилами. И безмолвие вокруг. Я практически чувствовала в тот момент, что она плачет, да она и плакала тихонько, и меня накрыло смутное желание выбежать, схватить ее озябшие руки и увести с качелей, но я баялась потревожить, отпугнуть ее. Мне тогда еще подумалось: у каждого есть выбор, она свой сделала, и вряд ли Нине понравится моя жалость, хоть в моих чувствах к ней, клянусь, и намека на это не было. восхищение, гордость, немного – зависть, какая-то детская привязанность, да еще жгучий интерес, который и заставил-таки меня выбежать впопыхах из дома. Я пошла на сделку со своей совестью, решила, просто пройду мимо, ничего не скажу, ну пошла в магазин или еще куда, да мало ли. Я совершенно не контролировала себя в тот момент, чувствовала лишь желание, бешеное, непонятно чего, правда, воздухом тем, что и она, подышать, что ли, не знаю. Я нарочно шла медленно, низко опустив капюшон, благо, лица моего не видно, наблюдала, как она, будто в трансе, все раскачивается, то сильнее, то почти останавливаясь, я даже могла слышать ее голос, тихонько напевающий какую-то иностранную песню (не знаю, о чем она, с языками у меня плоховато). И тут она соскочила; лицо, походка приобрели решительность и стремительность; этот импульс подобен тому, который выгнал меня на улицу сейчас6 ты не владеешь собой, ТОБОЙ владеет страсть, сиюминутное желание. Она почти бежала, металась, увязая по щиколотку в сугробах, запахивая на ходу пальто и стаскивая перчатки, не могла решить, где лучше пройти, но упрямо продолжала двигаться по направлению к машине (позже я разглядела – то была Toyota нашего соседа). Мне на секунду стало страшно: что эта сумасшедшая собралась делать?! И я поняла….
Еще недавно, проходя мимо, я углядела сбоку надпись (так пишут: «Помой меня!»): «Дурак!». Крупными буквами, четко. Наверное, на это хватило ума одной из многочисленных отвергнутых поклонниц Николая, он иногда достаточно жестко посылал чем-либо не устраивающую, хоть слишком большой родинкой на левой пятке, девушку. Так вот Нина, дико озираясь по сторонам, подбежала, выхватила из сумки салфетку, стала стирать злополучные буквы. Стёрла – и бежать. Непонятно куда, зачем, от кого. В общем, как обычно.
На протяжении нескольких следующих дней я все размышляла над тем случаем, тщетно пытаясь найти логичное объяснение поступку. Но варианты казались мне слишком надуманными даже для Нины, впрочем, я вновь упустила из виду, что, когда речь идёт о мотивах ее действий, следует брать абсолютно другие мерки. Казалось, плюнуть бы и забыть, Николай – хороший человек, пожалела его, но история не желала меня отпускать, она впиявилась в мой мозг и вытеснила другие мысли…
… до тех пор. Как поздним вечером я обнаружила на своём пороге продрогшую Нину (как будто она самореализовалась из моей головы). И снова она напомнила мне бездомную кошку. Я была в ступоре. Впервые она пришла сама ко мне. И что теперь делать?
Остается лишь надеяться – мой сопор прошел достаточно быстро; я резво отскочила от двери, впуская потерянную Нину. Хоть мы и находились в хороших приятельских отношениях, истинной близости между нами никогда не было, или я ее не чувствовала; поэтому и удивилась, мягко говоря, ее появлению в таком виде: идти ей больше явно некуда. В другом случае я бы непременно обрадовалась таком стечению обстоятельств, но пока беспокойство за душевное состояние нестояния этого эфемерного чуда заглушало все остальные эмоции. Необходима была реанимация.
К счастью, из моих дома никого не было, мы спокойно (ну…в смысле – никто под ногами не мешался) сидели на кухне с погашенным светом (видимо, ей так проще изливать душу), и я, хлопая ушами и затаив дыхание, слушала ее историю, каких сейчас, быть может, и полно, но с таким отношением, как у Нины, я столкнулась в первый и единственный раз в жизни. Она умела так остро чувствовать каждую мелочь, как бы пропуская ее через себя, питаясь чувствами. Мир ее сердечных привязанностей и склонностей оказался очень глубок и неизведан, спрятан от окружающих, он словно вечный огонь, помогал жать, дарил само ощущение жизни. И она открыла той ночью мне его весь, сантиметр за сантиметром. Я с жадным вниманием ловила каждое ее слово, произнесенное глухим шепотом, не отрываясь, следила за развитием событий последних шести месяцев, вечеров, наполненных одним-единственным человеком – Николаем. Оказалось, они встречались (или встречаются?). И она любила (любит!) его всей душой, любит так, как только способен человек; когда она говорила о нем, ее голос терял свое привычное однообразие и окрашивался то нежностью, то гневом, лаской и негодованием, смехом сквозь слезы. Это пламя ее сжигало изнутри, было видно, какое неудобство причиняет молодой девушке подобная ситуация, но разум затуманился, чувства опередили тормозящий контроль сознания.
- Я не могу его понять. – пауза. Подбирает слова. – он и не любит, кажется; или только кажется? Ничего не говорит, но не избегает. – глаза горят, руки теребят в беспокойстве салфетку. – А я люблю! Меня мои же чувства душат! Их бы на двоих хватило, да только ему этого не надо. – одинокая слезинка оставляет след на щек. – И я так больше не могу. И с ним – никак, а без него – того тошней. Эта двойственность меня совсем замучила, а смелости принять решение нет, и я в подвешенном состоянии. Иногда с ним так хорошо, свободно и спокойно, а порой готова ему лицо расцарапать; или заботиться бы о нем, или причинять боль! Что угодно, лишь бы заставить чувствовать то же, что я…. ревную ужасно, хоть знаю, пока причин для этого нет – глупо, появятся – будет уже поздно. – морщит лоб, что-то вспоминая. – и надпись с его машины по этой же причине стерла, она напоминание о других женщинах в его жизни. Отпустить его (или себя?) не могу, зачем? И как есть, не оставишь, потому что на самом деле – никак. – Слова как камни, падают. Рассказ отрывочный. – Больно…. Где-то здесь, где сердце. И что будет дальше, не знаю. Или не хочу знать.
Она будто бредила, как бывает у лихорадящих: меня для нее здесь будто и не существовало.
А я никогда и представить не могла, что любовь может так сушить человека, разрушать, бабки со всеми своими приворотами просто нервно курят в сторонке. На мой трезвый взгляд в Николае не было решительно ничего особенно притягательного, а вот, поди ж ты, как оно вышло. Боком вышло. Я бы и хотела помочь, да только бесполезно, в делах сердечных третий всегда лишний. И мне здесь отводилась роль исключительно немого наблюдателя, даже не жилетки, а просто слушателя.
Хоть Нину и раздирали противоречия, силы духа в ней оказалось достаточно. Да и вообще силы. Она казалась такой хрупкой, но за этим таился такой накал страстей, она и во мне умудрилась всего лишь своим рассказом вызвать бурю чувств, почувствовать вместе с ней каждое мгновение. Она открыла мне глаза, показала мир таким, каков он есть, и это я, оказывается, жила в панцире, я похожа на каменное изваяние. Это открытие немного огорчило меня, но заставило задуматься, и воспоминания о том вечере я храню бережно и по сей день как маяк в нашей вечно спешащей куда-то жизни.
- … брошу все. Сейчас иду на вокзал…. Да, вижу, что ночь, но провожать не надо. Не знаю, куда…. Куда пойдет первый рейс и будут билеты. – посмотрела на меня, прощаясь, встала и молча ушла, не обернувшись.
Я думала, она вернется, надеялась. Но шло время, от нее – не весточки, и мы свыклись с мыслью, что не придет больше Нина в нашу жизнь.
Мне было искренне жаль ее родителей, они сильно переживали, тем более, что дочь ушла, не попрощавшись, лишь черкнув пару слов на клочке бумаги. Без слез, истерик, скандалов. Ушла в ночь. О нашем разговоре я никому и слова не сказала, справедливо полагая, что на меня посыпались бы упреки. Да, остановить ее я не пыталась, а как? Ее решимости хватило бы на целую армию, ведь не взяла с собой совсем ничего из вещей, лишь немного денег да любимый блокнот. Безрассудство? Да, и в этом она. Просто была – и исчезла. Думаю, ни о чем не жалела, она же максималистка: или все и сразу, или ничего. А ждать не умела, не хотела, смысла не видела. Каждый живет, как умеет, такие, как она – на полную. Это они мчатся ночью по мокрому асфальту на бешеной скорости, живут каждый день, как последний, а там будь, что будет, хоть потоп. В этом и есть между нами разница: пока мы думаем и сжимаемся от страха перед будущим в клубок, они действуют, опережая привычку, лень и еще бог весть что. Им не нужно набираться смелости, она у них в крови. Это способность повернуть свою жизнь на 1800. А что ими движет еще – непонятно даже им самим. Видимо, горит какая-то звезда, манит, притягивая, словно магнит. А нам она не видна, потому такие, как Нина, кажутся не от мира сего – они не бегут за толпой. Толпы нет. Есть только они и путеводная звезда. Возможно, это и глупо, но Нину я таковой никогда не считала и не буду. Потом уже ко мне пришла в качестве утешения мысль: ей просто тесно в наших коробках-квартирках и двориках на манер загона, ей нужен весь мир в его многообразии и изменчивости. Мир, как она.
Мне иногда жаль Николая. Много раз видела его после ухода Нины: осунулся, похудел, помрачнел. Видимо, любил, смогла она оставить след в его сердце. Кажется, он даже пытался ее искать. Но то ли плохо пытался, то ли она хорошо спряталась, а только он с каждым днем все больше замыкался в себе, становился угрюмым, поникшим. Интересно, думала ли о нем Нина? Скорее да, чем нет; такой пожар, который полыхал тогда у меня на кухне, просто так не потушишь. Да и не стала бы она этого делать, так, может быть, чуток совсем.
Со времени ее ухода идет уже четвертый год, а я все жду, надеюсь, как хочу ее снова увидеть, но, видимо, зря; то ли миссия ее такая земная – оставлять след, будоражить наше загнивающее болото быта и исчезать, как Мэри Поппинс, то ли она просто не составляет себе труда оглянуться, то ли все вместе вкупе с еще черт ведает чем.
Как бы там ни было, для меня она навсегда останется свежим ветром новой жизни.