Это цитата сообщения adamique Оригинальное сообщение

Еще одно старое письмо, которое я откопал. Гневное письмо.

Subject: "Ибо крепка,как смерть,любовь..."(Песнь Песней)




"Но царь Аммонитский
не послушал слов Иеффая,
с котороыми он посылал к нему".
Книга Судей. Глава 11




Я еще не лег спать, потому что не написал еще этого прекрасного письма. Сядь в свое ночное кресло поудобнее и посмотри вот на тот сад. Алые бутоны роз стоят недвижно, покрытые белым покрывалом снега. Их колючие шипы и сочные листья как будто уснули здесь - в маленьком саду сегодняшнего вечера. Твои глаза заблестели, и музыка пробежала ознобом тех твоих воспоминаний, по коже. Слезы увлажнили этот воздух. И сад наполнился теплым ароматом еловых шишек. Настоящий зимний сад в настоящем городе. Снег тихо падает, одна за другой снежинки исполняют старый замысел художника, покрывают эти перила; и музыка ложиться на замерзшие ветви. Черешневый лес. Темные деревья с темно-зелеными листочками, теплыми. - И, сладко-красной черешней. - Уснуло все.

Я смотрю на маленький серый дворик, выполненный из бетона и мелких ракушек, застывших в серо-зеленой мшистой поверхности высокого бордюра. Когда-нибудь, мой Марат, ты услышишь эту музыку, и увидишь тот дворик. Я смотрю через пролеты неба, сквозь чащу запутанных веток, сквозь мириады черешен, висящих тут, как огоньки, или те сказочные существа, вдоль которых теперь тянуться все мои неизведанные тропки, я смотрю - на ту сторону маленького сада. Стоя в старом и черном кашемировом пальто, с поясом из черного шелка, который затянут, а концы его изящно свисают вниз, прямо вдоль замедленного движения всех снежинок.

В том самом пальто, о котором я как-то говорил тебе, как будто мы пережили это вместе.

На мои расправленные от взгляда ресницы опустилось несколько снежинок. Снежинки помедлили и ждут. Еще несколько глубоких ударов сердца и они растают, превратятся в горький сок. Но от этого меня отделяют еще несколько ударов сердца. Конечно я плохой рассказчик, ибо, если бы ты смог все это увидеть, а я - рассказать тебе, ты купил бы первый билет, угнал бы автомобиль, сшил себе два легких бумажных крыла, и примчался бы ко мне. Прямо в мои объятия. Это я знаю. Об этом я думаю, стоя в том саду, где снег падает, и не знаешь вверх или вниз.

На том конце двора стоит маленький столик, с венскими ножками, гнутыми как росчерк пера. Над его поверхностью сухо и тепло. Тепло, впрочем, как и во всем саду. Это, наверное, из-за снега, так тут тепло. Но снега нет. Над столиком простирается круглый навес из винограда. Толстые лианы обвивают стволы черешни, поднимаются по белоснежным колоннам к окнам дома. Больше черные грозди свисают, окутанные сверху снегом, они похожи на черные бриллианты, помутневшие от инея, и оправленные в зеленое золото широких листьев. Ты сидишь за столиком, и с краю дымится маленькая чашечка венского шоколада. Очень черного и очень сладкого. Рядом на столе еще несколько каких-то предметов, должно быть книга, или что-то еще, я не могу разглядеть. Сквозь снежные полы, я наблюдаю, как ты взял шоколадную чашечку, как поставил ее на место. Я вижу, - и твои жесты навсегда уходят в бесконечность моей памяти, как бы обреченные томиться там навсегда. И эти твои глаза. Нечто открытое и глубокое. Должно быть, темное или почти черное, так контрастирующее с белоснежностью севрского фарфора. Твои пальцы. Они словно символ мироздания. Как будто в них нахожу начертание самого святого имени, давно позабытого всеми народами, и тайно охраняющегося могущественными жрецами, спящими в своих глубоких кельях. Этот силуэт, словно вытканный миллионами мельчайших узлов на шёлковом покрывале, нависает над всем садом; задержавшись таять в виноградной беседке, будто семнадцать черный ворон сейчас же разбежались по тенистым ветвям, оставляя бледные следы на снегу.

(Мое письмо должно быть коротким. Слишком много Мудрости в этом Мире, и слишком много мыслей в моей голове, чтобы говорить дольше чем того требует ответ. В моем письме я бы раскрыл тебе свои тайные планы, свои страстные мысли, свои, может быть, несбывшиеся желания. Ведь универ занимает так не много во всем том круговороте, который именуется Жизнью. Я бы поведал тебе о путешествиях в дальние Страны, и о вступлениях в Тайные Ордены. Я бы говорил о Свободе, и о Вечности, в которой мы все помещены. Я бы, может быть, поведал тебе о Совсем других мирах, в которых нет места евклидовой геометрии или квантовой физики; таких не похожих на наши с тобой Ленинград и Москву. В моем письме значились бы имена множеств Великих людей, чьи свободы, чьи Правды, говоря в эзотерических категориях, мы чтим и храним, считая это своей собственной заслугой. В моем письме, наконец, стояла бы Последняя точка, в последнем четверостишии, последнего поэта. Как последняя буква Греческого, как первая его буква. Завершающая Всё, но и возрождающая. Открывающая вновь, тебе, весь Стих, а с ним Весь Дворец, а с ним самого Императора со свитой, и тех людей, стоящих поодаль, с запыленными сандалиями, и черными повязками на запястиях. И запястиях тех других, чьи лица сохранили свои очертания, облаченные в золотые маски, и спрятанные Живыми в каменные усыпальницы, чтобы никто из них, никогда, не смог бы произнести Его Имя).

Розы горели алым, и черешневые деревья истекали кровавым соком любви. Я почти размылся в этом потоке белого снега. Последней памятью исчезли черный шёлк моего пояса, и блеск глаз с матовой расправленностью влажных ресниц.



- Там, где художник провел кистью с цинковыми белилами снега.