По окончании занятий мы договорились с Мастером, что завтра пойдём вместе на прогулку, которую превратим в медитацию на присутствие Божественного в каждой частичке природы; мы договорились встретиться в два часа дня у известного на всю страну памятника «Чёрту», рядящегося под эстонского «сверх-человека» «Сына Калева», Калевипоэга.
Возвратившись домой, я провела оставшуюся часть позднего вечера за чтением работы Щопенгауэра «О свободе воли»; великий немецкий мистик красивым литературно красочным языком объяснял почему в мире материи нет свободы, откуда проистекает всеобщая детерминированность (обусловленность) и где наличествует возможность прорыва её всеохватывающих механистических цепей. Шопенгауэр, глубинным образным языком объяснял, что обычная человеческая воля не свободна, ибо имеет «внутри» себя те же цепи обусловленности, что иллюзия вхождения «свободной» человеческой воли в природу, видоизменение её свойств, создание вещного мира, не есть раскрытие свободы, а лишь представляет собою действие новой управляющей силы в цепях причинно-следственных обусловленностей. Психологическое самоощущение себя свободным, а тем более попытки научно обосновать наличие свободного выбора, автор называл «шутовским коньком всех неучей», объясняя, что нет и даже быть не может такого «чуда» - разрыва причинно-следственных связей независимым волением не обретшего истинную Душу человека, ибо тогда, в тот же самый момент, весь удерживающий наш мир свод физических законов рухнул бы, и мир бы погрузился в хаос.
Свобода, говорил Шопегауэр, вообще невозможна в мире действий, корни свободы могут находиться только в самом бытии, в сущностной части жизни, в глубинах живой человеческой Души, и застилаются обусловленностями человеческой личности и его ложного алтаря – несамосущностного, механистического «я».
Читать великого Мистика было настолько приятно, слова словно песенными мотивами проводили по узким горным тропам сокрытого от обычных людских взоров знания, открывая на каждом переходе всё большие высоты приближающейся к Небесам красоты панорамного вИдения истинной правды Реальности. Я так и заснула, с лежащей у головы книгой, переполненная праздничной радости за очередное своё горние восхождение.
Следующим днём, на радость по-весеннему тёплым и солнечным, я ехала на прогулку с Мастером; мотор «Бестии» мягко урчал, лишь иногда взвывая при разгонах, внутри играла спокойная фортепьянная музыка Ричарда Клаудермана, придававшая лёгкую возвышенную праздничность плавно проплывающим декорациям домов, улиц и машин. Улица Вильмси, пересечение Гонсиори, подъём в горку на Маяка, магистраль Питерского шоссе, переполненный перекрёсток Тартуского шоссе, поворот направо, скоростная дорога Ярвевана; сияющии лучи Солнца, нежная философская музыка, обрамляли моё движение; виадук, Пярнуское шоссе, район Нымме (Песчаный), с множеством «красующихся» по бокам Вабадусе пуйэстэ (Бульвара свободы) частных домов, иногда приобретавших вполне приличные классически-готические очертания, узкая улица Вальдеку, железнодорожный переезд, вновь Пярнусское шоссе, центр Нымме, площадь с небольшими классическими квартирными домами Эстонского времени, с искажающе врезающимся справа полумодернистким полувысотным домом, ещё километр, поворот направо, ещё направо, небольшие индивидуальные домики, гора Мустамяги (Чёрная гора), указатель Глехеновского замка; и вот, я на месте, мотор затих, музыка выключена, справа серая крепость Замка, я выхожу из машины.
Глехеновский парк встретил меня зеленеющий травой, разноцветными мелодиками птичьих трелей, распускающимися нежно-зелёными листочками, особенно зримыми на кустарниках, лёгким шелестом тёплого ветра и играющими под ветвями деревьев солнечными лучиками. Немного пройдя вперёд открылась почти забытая мною величественная фигура огромного Чёрта, словно пытающегося пронзить своими рогами Небеса и державшего мощную каменную дубину «истории»; рядом с огромными ногами «Поэга» (Сына) виднеется небольшая, не достигающая их высоты, родная мне фигура, раскрывающая руки навстречу мне и громко пропевающая наш «универсальный пароль внутреннего круга» - «ОоооМммм»; я приветствую Бенедиктуса тем же звуком Вселенной.
«Приветствую Тебя, Анна, в новом дне, - мистическо нежно произносит Мастер, - обойдём против часовой стрелки три раза «рогатого», полушутя-полусерьёзно говорит он, начиная движение. Разотождествляйся, разматывай свои «бяки» - клипот, отдавай их Чёрту, бери от него волевую силу, но посвящай её энергию Высшему, - наставляет двигающийся по «чертовскому кругу» Мастер, - видишь, как верно выражена идея новой человеческой истории, - Чёрт с дубиной, дикими глазами и волей крушить всё встающее на его пути; вдумайся, - это ведь эстонский сверх-человек, вот даже плита, смотри, выбито на крепком граните – «Дураки считают меня чёртом, а я Калевитпоэг», читай эзотерически, наоборот сказанному – «Дураки считают меня Калевипоэгом, а я есть чёрт», «ха-ха-ха», - по-чертовски, издевающимся голосом продекламировал Мастер. Анна, смотри и видь, - это и есть «силы Истории», «сила, желающая зла, а делающая добро», невольно делающая, - добавил Мастер, - так номиновал «часть великой Силы» всем нам известный мистик Гёте; смотри, - продолжал сильным мистическим голосом Бенедиктус, - это лишь неизбежная часть великой Единой Силы в нашем двойственном, далёком от Первоисточника мире, симфония начинает играть когда открывается игра Добра-Зла, начинает видеться извечный бальный маскарад нескончаемого танца Ангела-Дьявола, переплетённых кровными узами их Небесных Родителей, - закончил мелодичным потусторонним тоном Мастер, после чего добавил: иди садись под близлежащее дерево и созерцай.»
Я сидела под большой елкой, взор мой был устремлён на громаду восьмиметрового чудища, упиравшегося рогами в Небеса; вот, быть может, эти рога и есть двойственность, подумала я, и не они упираются в Небо, а Небо само нисходит «рогатостью», раздваивая свою единую Волю, создавая движущие напряжения жизни; да, говорила другая мысль, двойственность, мы вынуждены быть в ней, но какими частями себя, не теми лишь, которые принадлежать «этому миру», но при чём тогда высшая Душа, нисходящая от Единого? – но ведь Единым воспринимается каждый вышестоящий уровень, говорила следующая мысль, - и этих разных «единых» много, словно на восходящей пирамиде, где лишь вершина представляет собою «точку» неделимого ни на что Единства; вот, в математике на ноль делить нельзя, а в метафизической математике поделенное на ноль становится бесконечностью, так и здесь – Высшее – Бесконечность, - вещала мне следующая мысль.» «Не думать, чувствовать, - услышала я показавшийся рыком голос Мастера; концентрируйся на пространстве Небес, не заслоняй видение мыслью! – закончил Бенедиктус». Я отбросила все мысли усилием воли и стала смотреть в «рогатое Небо»; через некоторое время мне начало казаться, что со всего Неба ниспадают рога, перемешанные с нимбами, после чего появляются бесчисленные вектора нисходящих сил, несчётные сонмы Ангелов и Чертей; картина напоминала известные нам полотна Небесных войн, с тем лишь отличием, что никто из персонажей не дрался между собою, а непосредственно выполнял свои задачи на Земле, нисходя и теряя видимость для людей; через некоторое время мне показалось бессмысленным более уделять время этому созерцанию, я тряхнула головой, как бы желая сбросить «наваждение», всё исчезло и во мне воцарилась тишина лазурного весеннего неба, являвшегося частичкой великих Небес Мироздания.
«Вставай, Анна, - услышала я голос Бенедиктуса, - Ты сегодня очень мечтательна, - улыбнулся Мастер, - лучше пойдём гулять по парку и чувствовать нисходящую Божественную красоту, тем более, смотри, какой прекрасный сегодня весенний день! Будь «здесь и сейчас» - отключай мысли, - сильным тоном проговорил Мастер, - слушай дыхание ветра, шелест листьев и пение птиц, смотри на зеленеющую траву, колышущиеся на деревьях молодые листочки, впитывай золотистые солнечные лучи, - будь в недвойственности Божественного, проявленного в каждой крохотной частичке вездесущей жизни! – закончил мистически-праздничным тоном Бенедиктус.» Я брела по усеянной мелкими камешками тропинке, взгляд мой стал, как ранее учил меня Мастер, расфиксированным, словно обращённым «в никуда» или «во всё», «зависающим между видимым», дыхание приобрело необходимый алгоритм прерывистости, -
передо мною постепенно открывалось панорамное, Божественно-стереоскопичное вИдение окружающей меня реальности, - каждая травинка стала словно живой «духом», любой листочек проникался тянущимися из «великого ниоткуда» линиями жизни, поющии птицы обретали связи с Небесами, становясь их песнопевцами, солнце светило живым светом, земля излучала осознанность, всё, куда бы я не кидала взор, было объёмным, живым, блестело отражённой запредельностью, не было ничего неживого и небожественного. В мою Душу пришёл праздник, я причащалась к величию малого в Запредельном, бесчисленные незримые нити соединяли каждую частичку видимого с Небесами; предо мною была живая реальность Жизни.
Мы бродили по аллеям, спустились вниз, стояли у маленьких блестящих поющих ручейков, вновь поднимались в гору, слушали щебетание птиц, смотрели на пухлые конусообразные «города» муравьёв, вдыхали живые весеннии ароматы ветров, кожей чувствовали солнечные лучики и – благодарили Творца за дарованное; так прошёл час, может два.
Когда мы вернулись к машинам, на часах было около пяти, и мы обсуждали, каков будет наш дальнейший план дня. Однако, после пережитого, мне нестерпимо захотелось спать, вероятно, мой мозг, насыщенный высокими состояний сознания, требовал отдыха. Бенедиктус сказал, что я вполне могу час провести в астральных мирах, но ныне должна проявить волю, и быть с ясным умом, поскольку надо ещё доехать до дома; после чего Мастер спросил меня, хочу ли я его видеть сегодня вечером дома, на что я ответила, что хоть сейчас пусть едет со мною; так мы и поступили, сели в машины и поехали ко мне домой, после чего я оставила Бенедиктуса читать книги, а сама пошла в спальню и сразу же провалилась в тягучий сон.
[412x699]