Парк имени Синей птицы.

Правды белой, правды черной не узнаю –
Сочиню тебя и снова потеряю...
«Братья Грим»

Хлеб кончился. Но самое страшное - кончились сигареты.
Танины-Надины жалобные лица примелькались во всех курящих комнатах.
Попахивало великой депрессией. Девки весь день лежали на кроватях, созерцая свое женское одиночество. Еще немного – и, чего доброго, пойдут воспоминания.
На столе депрессивно громоздилась грязная посуда. В окно сочился коричневый февральский день.
Совсем уже было офонаревшая мышь в шкафу угомонилась – видимо, ушла искать сытой жизни.
- На-адь, - меланхолично начинает Шашкина.
- У?
- Я вот думаю... Может, на нас порчу навели?
Надя вздыхает, отрываясь от зеркала-«прыщедавилки».
- Может быть.
- Надь, со мной даже на улицах никто уже не знакомится. Понимаешь? Хоть бы чурка какой-нибудь в троллейбусе выпялился. Нет! На нас уже даже собаки не лают.
- Конечно. А ты посмотри на меня. Вот, посмотри, это что такое? Потухший взгляд, опущенные плечи... Морщины! Тань! Морщины. А кожа? Как будто утюгом прошлись. Нет, - Надя качает головой с выражением человека, не пытающегося закрыть глаза на горькую правду. – Правильно Пашин про нас говорил. Мы стареем. Это надо признать. Мы не ко-ти-ру-ем-ся. Ленч, хватит ржать.
- Да! Да! Понимаешь... – Шашкина вскакивает на кровати движением тигрицы в тесной клетке, тут же выпуская мысль из рук и беря вместо нее со стола щипчики для бровей. – Да... – Вздох. – Никто-о... Никто уже не обращает на нас внимания. Я вот, например... Да... Одним словом, вот такие вот дела...

Вечером они куда-то свалили, а потом смерчем ворвались в комнату, гогоча, бухнулись передо мной на колени, стали хватать за руки.
- Вы че, сбрендили совсем?
- Ленч... Ну пожалуйста... Пжелста, пжелста... – гнусавила Надя, подражая Пашину.
- Офигели, что ли? Ну куда я сейчас пойду?
- К Пете! К Пете! Ну пжелста... Ну Ле-енчик...
- Ладно. Но только в последний раз! Теперь уже точно!
Я надела свою обычную каменную рожу и отправилась стрелять сигареты.
В коридоре было холодно и пустынно. На кухне в дымном одиночестве курила Русская шалава. Русская шалава звалась так потому, что училась на русском отделении в противовес своей соратнице с романо-германского – Немецкой шалаве. Романо-германская шалава была веселее и легкомысленнее. Русская – сумрачнее и прожженнее. Она уставила на меня влажные цыганские глаза и начала объяснять, что сигарета у нее последняя («А ты разве куришь?» - «Нет, просто стреляю») и что вообще она сидит без копья, домой не может уехать из-за пересдачи, преподы – ископаемые изверги... В общем, все как всегда ужасно. Полная... И представляешь, что у меня Саша вчера вытворил...
В такие моменты я автоматически отключаюсь и начинаю думать о чем-нибудь фиолетовом. Например, о том, что я не видела тебя восемнадцать дней. И это странно. Это очень странно. Ожидание накапливается каплями, настаивается, как лекарство для старости (пять капель, шесть, восемнадцать утром до еды и вечером, все равно умирать). Или как вода из незакрученных кранов, древняя китайская пытка, кап, кап – и вот уже море, море ожидания, оно обступает тебя, ты поджимаешь ноги, закрываешь глаза... Открываешь – вокруг плавают обломки твоей реальности: колченогие стулья, потерянные перчатки, набухшие листы курсовой, остатки денег... И вот ты уже по щиколотку, по колено, по грудь в ожидании, а оно все прибывает, прирастает пустыми днями... Его темная соль давит на виски...
Вода уже подошла к подбородку, когда в кухню впорхнула Роки. Райская птичка. Радужное оперенье. Блестящие коготки. Серебристые губы. Ресницы как ветви, согнутые под тяжестью синего снега.
- Прекра-асно, - объявила Роки, лукаво оглядывая наш дуэт с Русской шалавой.

У Роки были сигареты, в чем она со вздохом призналась. Русская шалава как-то незаметно испарилась вместе со своими проблемами, Роки угнездилась на столе, Надя заняла позицию у плиты. Я забралась на подоконник, чтобы сверху наблюдать, как в сумраке кухни восходят красные звезды. Табачный дым прочно въелся в мои волосы, ладони, душу – этот слезоточивый дух посиделок-откровений, кухонных или балконных, запах чужих проблем, чужого одиночества, ослепительных ночей без продолжения, незапланированных беременностей, отключенных третий день телефонов, ночных разборок, дешевой романтики, всех чужих осточертевших тайн, поверяемых после фразы: «Пошли покурим... Ну просто рядом постоишь...» И ты стоишь. Дышишь чужими историями. Они пахнут «Winston» суперлегкими, от них слезятся глаза и пустотой набухает, тяжелеет душа.
Роки вела войну против Чечни. Чечня была страшна на лицо, неряшлива и никогда не ходила поодиночке. Она любила шумные сборища. Чечня в гостях вела себя как хозяйка, захватывала комнаты, в том числе и трешку у Роки по соседству, забывала на кухне кипящие чайники, курила прямо в секции и отказывалась дежурить.
- Пипец... Девять утра. Выпираются Шамиль с Махмудом – посуду мыть. Три года, наверное, эту посуду копили. И давай на всю секцию на своем чеченском: «Ахалай-махалай... средство для мытья посуды... Ахалай-махалай... курсовая... ахалай-махалай... университэт...» Из комнаты музыка орет: «Держись, Россия, Чечня идет». Прекра-асно, думаю, поспала.
- Да-а... А мы вот с Шашкиной решили забить на мужиков. Ну че, ни одна собака на нас уже не лает. – Надя кутается в халат, накинутый поверх джинсов, - коллекция «Узбекские мотивы». – Посмотрели на себя в зеркало – морщины под глазами, старческие руки...
- Прекра-асно...
- Я удалила номера всех придурков из телефона.
- Предварительно переписав их в записную книжку, - наябедничала я. Надя смеется.
- В свою волшебную записную книжку? Прекра-асно.
Надя живет у окна, как ручная птица. Слух у нее обострился, стал почти звериным – едва заслышав шорох отъезжающей или подъезжающей машины, она срывается с места, вспархивает на Шашкинскую кровать («Коза белобрысая!..»). Высовывается в форточку. Это все, что у нее осталось, - убеждаться, что его машина стоит внизу. Это и еще «волшебная записная книжка», исписанная номерами «всяких уродов», с которыми они с Шашкиной отвлекаются от созерцания своего одиночества.
- Представляешь, утром чищу зубы, сзади Кропоткина подходит: «Надь, как думаешь, в чем смысл жизни?» Я чуть щетку не проглотила. Щас, говорю, зубы дочищу. В любви, наверное. Она: я тоже так думаю. Вот к чему это было?
- Надь, ты можешь мне объяснить, что Сучья морда делает у нас в душе? – Врывается Шашкина с полотенцем через плечо.
- Сучья морда? У нас в душе?
- Представь себе. Сейчас выхожу из комнаты – они с Тетей Лошадью в секции стоят. Сучья морда как меня узрела, сразу в душ скаканула, коза.
- Прекра-асно.
- У них, видите ли, в секции душ сломался. А когда у нас душ не работал и мы к ним ходили, она, знаешь, какую морду состряпала?
- Вероятно, сучью, - Роки докурила и теперь безмятежно красит губы. – У нас после чеченцев в душ вообще не зайдешь, они как развесят там свои парашюты семейные сушиться... Это пипец.
Я сижу на подоконнике, наблюдая одинокий полет целлофанового пакета над общагой. Внизу шевелятся серые тополиные скелеты. Годами деревья врастали в здание, а здание оседало на ветвях – рваными пакетами, старыми ботинками без пары, магнитофонными лентами, чутко извивающимися на ветру, словно щупальца морских чудовищ – всем тем хламом, трогательным в своей как будто изначальной никчемности, который летит из окон и прорастает по весне. В общаге напротив зажигаются огни, и мне кажется, я узнаю тени, курящие в окне такой же кухни. Это Влад, а рядом с ним Платон, не выпускающий из зубов фразы: «Зашибись рубашка в клетку и не в клетку зашибись!» А там, возле плиты, наверное, и Терминатор.
- Платон мне друг... – усмехается Влад.
- Влад, ты что ж, Библию забросил?
- Все фуфло, - Влад потирает исполосованное запястье, - разочаровался. Этап пройден. Я, кстати, все свои стихи вчера сжег.
- То-то коменда вчера по общаге бегала, искала, кто пожар устроил...

- Ленчик, не хочешь завтра прогуляться в Загон? – невинно (ликеро-водочно, как бы она сама выразилась) спрашивает Роки.
Загон – это Загородный парк. Парк имени Синей птицы - так я его зову про себя. Когда-то там мелькнуло ее крыло – местный, брюнет, голубые глаза, прямой нос, диплом о высшем компьютерном образовании... Мелькнуло и исчезло. Теперь каждый год мы открываем там сезон. Сезон прогулок и воспоминаний. Роки просит меня пойти с ней, и я соглашаюсь. У меня есть привычка таскаться за всеми, кто таскает меня за собой.
Выбирается какой-нибудь простуженный оттепельный день в самом изголовье весны, когда ни одному идиоту не придет в голову там прогуливаться. В парке только мы и ветер, и он качает нас вместе с шаткой и сквозной деревянной конструкцией парка, проложенной серой облачной ватой.
Мы проходим мимо места катастрофы. Скамейка зарастает снегом, черными сгоревшими звездами окурков. Бутылочные дула глядят из сугроба.
И каждый раз на этом месте я вдруг понимаю, что Роки – исключительно трезвомыслящее создание в нимфеточных кудряшках-спиральках – все еще патологически надеется увидеть здесь его. Он поднимется ей навстречу с потемневшим лицом, сгребет в охапку... Или уж там не знаю что – может быть, рухнет на колени в грязный колючий снег и будет бесконечно вымаливать прощение...

- Ну, давай тогда завтра часика в четыре, я за тобой зайду.
Я провожаю Роки до лифта. У мусоропровода висит прокламация: «Уважаемые жильцы! Берегите мусоропровод. Это ваш дом, в котором вы живете».
В коридоре пусто, только лоскуты сигаретного дыма все еще реют в воздухе. Угол возле заколоченной балконной двери, линолеум, исцарапанный, наверное, шаркающими подошвами воспоминаний, – странно, что здесь не бродят призраки. Только у батареи, сузив злые желтые глаза, греется серый неопрятный Герундий.
Здесь было наше с Евой место. Она садилась на подоконник, вытягивала свои длиннющие ноги и рассказывала про Маликова, про их хрустальную и яростную любовь. Про то, как они не могут врозь. Маликов был далеко, за сотни километров. Они встречались каждый день в аське. Гавкались, как говорила Ева, мирились. Ева добросовестно рассказывала ему обо всех мужских взглядах и поползновениях в ее сторону. Это был ее стиль.
У Евы была прозрачная кожа и волосы цвета линялой осени. «Мужики делятся на кобелей и козлов, - учила она. – С кобелями веселее». Тогда она еще казалась мне существом с сумасшедшей железно-красной планеты, куда меня никогда не пустят. Такая взрослая. Такая бесстрашная.
Ева... Она была первой, кто без раздумий и без всякого спроса взял меня с собой в свой сад. И я вдруг совсем забыла, что я одна. Мы шли вдвоем по ее дикому раю вслед за солнцем, спелым яблоком падавшим в траву. А потом... Я не была Адамом и даже Маликовым – всего лишь зрителем, для которого писался миф. Но мне все-таки дали попробовать этой призрачной яблочной горечи. И я увидела там, в самой сердцевине, черные гнилые семена страха. И я увидела вмиг опустевший сад и себя – совсем одну под деревьями, земля была усыпана гнилыми плодами, ветви оголились и артритно скрючились, сквозь них текли рваные тучи. А у ворот ждал ангел, смахивающий не то на Роки с сигаретой, не то на Боба Марли с косяком вместо огненного меча... Больше меня туда не пустят...
Часто потом в других садах чужие истории тяжело зрели на ветвях, а ветер пах сигаретами «Winston Super lights», но, глядя на яблоки, я видела только их гнилую сердцевину. Наверное, я просто не умела любить.
Я помню день, когда она уезжала. Мы стояли на перроне, и она все говорила, говорила о последнем письме Маликова и о том, зачем он с ней так. Рядом стояли Солнцева с Андреем, он объяснял ей подробно, как нужно вести себя, если крутишь сразу с двумя. «Во-первых, - говорил он, - нужно, чтобы их маршруты по возможности не пересекались. Лучше всего, если они живут в разных концах города...» Солнце палило. Я смотрела на нее и чувствовала пустоту и горечь, йодистую горечь зрелых яблочных зернышек.

На девятнадцатый день я увидела тебя.
На девятнадцатый день мои пришли только к третьей паре. Помятые, с ошалавелыми, по выражению Шашкиной, глазами. С бутылкой минералки.
- Что, сушняк-с?
- Сушняк-с. Долбит-с.
Тяжело рухнули на парту рядом и всю пару вяло переписывались, обмениваясь впечатлениями о минувшей ночи, и хлебали минералку.
Ты начинался где-то здесь, в окне между первой и третьей парой, может быть, в момент, когда девочки из компашки Царевича, хихикая, распахнули зеркальные пасти своих пудрениц, поймали в них первое мартовское солнце и пустили его по потолку стаями дрожащих зайчиков.
Предчувствие солнца было предчувствием тебя. Предчувствием взгляда в толпе. В тебе тоже было что-то от этого беглого и вечно ускользающего отражения, солнца-призрака, не согревающего, не дающего свет, не дающегося в руки - но разбивающего тяжелый зимний лед аудитории. Сама весна в своем обманчивом волшебстве. Тень отражения. Я знаю свое назначение – наблюдать тебя, твои появления и затмения, восходы и закаты. Отмечать: сегодня видела. А сегодня – нет. Вот и все события за день. Видела – событие, и не видела – тоже событие. Черная вывернутая вселенная. Реальность со знаком «минус». И так день за днем.
- Ленч, угадай, с кем мы вчера бухали. Да, да, представляешь? Такие придурки... Шашкина, дай глотнуть. О-о... Ленч, мне вчера предложили сходить на «Кукрыниксов». Срочно скажи, что они поют, чтоб мне в грязь лицом не ударить...
Предчувствие возникало из стайки солнечных зайчиков, из пропавшей пары, провалившейся солнечным окном в сетке расписания, из случайно заплывшей с улицы в аудиторию радиомелодии. А на перемене я выходила в коридор, и меня, словно грузовик на перекрестке, сбивал твой беглый взгляд. Ты шел среди своих друзей и смеялся. Я видела, как у них на лицах солнечными зайчиками дрожит твой отблеск. Толпа несла тебя дальше. Реки в моих жилах цепенели и поворачивали вспять. Эти радиоактивные реки. Было больно и светло. Это значило: живая.
Музыканты на крыше курили, сидя на корточках среди брошенных инструментов. Серая пряжа марта обволакивала их, а может быть, это был просто дым – дым с английским именем «Уинсто