ОГНИ 

  Архип Ашастин выехал из города в сумерках, рассчитывая к полночи быть дома в своем родном селе Воробьеве. Сытая лошадь шла ходко... Выехав на косогор, Ашастин оглянулся и пристальным взглядом обвел широко раскинувшийся город. Зарево несметного скопища огней подпирало нависшую хмурь осеннего неба.

— Вот это — дa! — сказал восхищенно Архип, все еще продолжая смотреть на игру электрических фонарей.

  Давно остался позади косогор, пошли мелкие овражки, поля, а город, разместившийся на высоком горном берегу Волги, все еще виднелся, все еще сиял вдалеке.

 На душе Архипа было покойно, лошадь знала дорогу, шла уверенно, — и он задремал.

— ...Куда едешь? — вдруг раздается над самым ухом громкий голос.

  Ашастин просыпается от этого окрика и, приподнявшись на локте, видит; позади телеги идет человек с дубиной на плече. Дрожь испуга пробегает по спине Архипа, он обеими руками тянется к вожжам, привязанным за передок.

  „Вот, кнуты правление запретило и плохо теперь, — мелькает у него в голове, — сейчас бы настегал лошадь и наутек"...

— Да ты не бойся,— говорит незнакомец,— я только спросить хочу, далеко ли ты едешь.

— До Воробьева.

— Я тоже до Воробьева... Будь внимательный, подвези меня...

— А ты что за человек? — срывающимся голосом прокричал Архип.

  Пустое, темное поле... Чувство тоски, одиночества и ужаса охватило Архипа. В кармане деньги... А в руках ни прутика, оборониться нечем. Черная ночь смотрит в лицо.

  „Не зря бывало с собой в дорогу топор всегда брали," — подумал Архип.

— А к чему с дубинкой-то ходишь? — спрашивал Ашастин, торопя вожжами лошадь и стараясь не допустить человека до телеги.

— Это у меня треножник?

— Что это еще за треножник?

— Я на него аппарат устанавливаю.

— Что за аппарат?

— А который личность на карточки снимает. Фотографический называется.

— Ты фотограф, значит? — почти обрадованно сказал Архип.— Ох, припугнул ты меня... Ну, садись.

  Незнакомец положил около Архипа треножник и вскарабкался на телегу.

— Зачем ты в Воробьево-то ладишь?

— Подзаработать. Снимать буду. Прочитал я в газете, что у вас нынче большой трудодень. А где достаток, там и культура. В чистой избе фотографию на стену приладишь — любованье!

Это мы знаем...

— Так оно и есть, — с достоинством подтвердил Архип,— нюх у тебя правильный. Есть папироски „Ракета", — желаешь подымить?

  Архип поднес ему спичку, полыхавшую в пещерке ладоней, и пока незнакомец прикуривал, заглянул ему в лицо. Это был сухонький, с юркими хитроватыми глазками человек. Его маленькое, узкое лицо было покрыто густой сетью мелких морщинок, на подбородке серебрилась в отсвете спички седая щетина.

  „Ишь, какой сморчок, — подумал Архип,— старик ведь! А еще бойкий... На три десятка верст идет, инициативу проявляет"...

— У тебя скороспешная что ли? — спросил он снисходительно.

— Нет, у меня настоящая... Художественная фотография!.. Карточки через декаду... я могу выпустить портрет даже в красках.

— Надолго ли к нам в Воробьево-то?

— Денька на два.

— Ничего ты в два дня не сделаешь. Тебя как звать-то?

— Егор Евгеньич.

— Вот что, Евгеньич,— переезжай ты к нам совсем. Собирай свои монатки и катай к нам. Мы вот теперь своим колхозом письмоносца содержим, парикмахера, ну и фотографа можем. Будешь жить за мое вам почтение. У нас ты весь мясом обрастешь. Привыкнешь к нам и не расстанешься. Тебе на старости лет воздух свежий нужен... А у нас летом — красота какая! Работы тебе у нас хватит... Помещение мы тебе отведем... Колхоз большой... Желающих сниматься — найдется... Опять же для стенгазеты... Скажем, бригада заняла первое место — на карточку ее! На ферме рекордистку выкормили — снять ее!

— Н-нет, — вздохнул фотограф, черкнув по темноте огоньком папиросы,— не уживусь я в деревне. Я человек городской, привык к шуму, к свету, к огням. Теперь вот глухая осень наступает... Стемнеется в пять часов, зажжете вы лампенку, посидите с часик и набоковую... А я в это время еще только в кино или в пивную собираюсь... На улице, как днем, светло... Спать-то я за полночь ложусь. Нет, разве я выживу в деревне.

— Понять мне тебя невозможно,— горячо ответил Ашастин,— я вот в городе восемь дней мотался и все думал: скорее бы домой... Давно бы уехал, да делов много было. Разные вопросы своего колхоза в городе разрешал,— с гордостью подчеркнул он, — две овечьи тушки продал... Это уж для своего кармана, сам выкормил. Восемь дней с год мне показались... Сильно соскучился. У нас ведь теперь тоже и спектакли, и танцы, и кино... Красный уголок до двенадцати часов открыт. Читай, беседуй, просвещайся... Не хочешь к нам в фотографы? Не надо! Мы своего парня пошлем, в город учиться, аппарат купим... Тебе только денежку сорвать, а он будет свой, колхозный. Мы ведь любим, чтобы человек был внимательным до колхозных интересов. Непременно, внесу предложенье о фотографе...Я ведь в колхозе активист! А жена у меня бригадир. Почетная женщина, — незаметно начинал хвастать Архип.

 Фотограф уныло принялся доказывать, что колхозному парню не овладеть „художественной. фотографией", что это дело тонкое... Архип не дал ему договорить:

— Э-э... Отступись... Наши ребята на тракторах работают, на машине ездят, — и этому делу обучатся за милую душу. Ты наш колхоз плохо знаешь. Я тебе сказываю, что большой, богатый колхоз... У нас многому уже обучились и все больше и больше учатся... Я вот тоже в кружки хожу. Задачи решаю... На дробя.

  Они еще раз закурили, но разговор уже не клеился. Фотограф отмахал сегодня километров десять и его усталое, хилое тело одолевал сон. Архип тоже прошлую ночь спал плохо, выходил ночью проведать лошадь, попоить ее, подбросить сена... И вскоре их укачало.

  Первым проснулся фотограф. Дрожа от холода, он огляделся вокруг и выругался: впереди сверкали ряды электрических огней. Он стремительно подполз к передку и ухватился за правую возжу. Лошадь неохотно поворачивала назад.

— Ну, чорт, шевелись!..

— Ты что тут делаешь? — спросонок окликнул его Архип.

— Видишь — огни... В город опять привезла непутевая.

  Лошадь завернула, вышла на дорогу и встала не желая итти в обратную сторону.

— У-у, дьявол!..

  Фотограф ударил ее треножником и замахнулся вновь, но Архип схватил его за руку.

— Нельзя избивать коня, приятель, я не дам...

  Он мой, колхозный... Тебе, конечно, коня не жалко, а мне он — дорог.

— А что ж он, бес, в город повернул? — рассерженно бурчал фотограф, укладывая в телегу треножник.

— Мы сами виноваты, не надо было дрыхнуть... Это кто-нибудь над нами подшутил. Конь дорогу до села знает, не собьется... Сам он к городу не повернул бы...

  Архип вгляделся:

— Верно — огни... Город виднеется... Ах, ты грех какой... Вот беда... Ну, сейчас доедем до жилья и на ночевку попросимся.

— Зачем эта тебе ночевка? — встревожился фотограф.

— Надо коню дать отдых.

— Я день теряю...

— Мне конь дороже твоего дня.

— Но завтра ведь в колхозе праздник. Я упущу горячее время. А на другой день ко мне никто не придет сниматься. Нет, уж ночевать не будем.

— А ты что за начальник надо мной? — сказал строго Архип.

Так они долго переговаривались, сидя в разных углах телеги. Ночь была темная. И деревню они заметили только тогда, когда уже въехали в улицу.

Фотограф спрыгнул с телеги и сказав:- „а ну тебя к дьяволу, пойду пешком", — скрылся в темноте. В тишине раздался частый, звенящий стук в окно и голос фотографа:

— Далеко ли до города?

— Далеко, — отвечал ему сонный женский голос.

— А до Воробьева?

— Рукой подать...

— Чего же это светит?

— Оно и светит...

  Архип направил лошадь к ближайшей избе.

  Постучал. В окно выглянул хозяин и согласился пустить путника на ночлег.

  Распахнулись ворота, вышел человек со свечей в руке.

  Архип вдруг так испуганна и резко подался назад, что лошадь отпрянула в сторону. Перед ним стоял председатель соседнего колхоза — Бобыльков.

— Архип Сидорыч, как ты попал ко мне?

Архип поведал смущенно и сбивчиво. Бобыльков смеялся.

— Э-эй, воро-о-бьевский,— вопил где-то недалеко фотограф.

— О! Здесь я,— прокричал в темноту Архип.

— Садись, поедем... Узнал я: это не город...

— Узнал... Какой знаток! — сказал ядовито фотограф.— А разве ты раньше не знал, что у вас есть электричество?

- - Я же восемь дней, сказываю тебе, дома не был. Без меня загорелось!

— Эх, ты... Не знаешь, что в своем колхозе делается. Ведь электричество не в день провел… Электростанцию строили долго, поди...

— Нас в сеть включили.

— Ну, проводку... — не сдавался фотограф.

— Так это ты меня сбил с толку-то... „В город приехали!" — заверещал... Тоже — „в деревне не уживусь, в город сбегу", а сам Воробьево от города не отличил.

— А ты отличил?

— Верно, не узнал... Да нешто отличишь... Эва, полыхает... Огней-то! Вот те и Воробьево. Засияло!