ВОЗВРАЩЕНИЕ

  Поезд остановился у полустанка.

  Захар Квасов, человек лет сорока, широкоплечий и грузный, с всклокоченной бородой и помятым, припухшим от чрезмерного сна лицом, вышел из вагона. Огляделся. В морозном, обжигающем ноздри воздухе почудился ему запах родной избы. Скоро он увидит свою деревню, жену, детей...

  Квасов нетерпеливо устремился на дорогу, убегающую в горбатые, вьюжные поля. За полустанком ветер хлестнул ему в лицо мелкими крупинками снега. Захар надвинул на глаза шапку и слегка пригнулся, чтоб легче было итти сквозь ветер.

  Темнеющая полоса широкой, раскатанной дороги смело пересекала бескрайные поля.

  На этой дороге он потерял свою мирную спокойную жизнь, свою семью, на этой дороге он свернул шею своей безмятежной судьбе…

  Несколько лет назад пьяный Захар возвращался на лошади с шумными друзьями из районного городка.

— Наддай, — кричали друзья — не твоя ведь, колхозная...

  От мокрой лошади шел пар, а Захар, хлыстал и кричал на нее:

— Н-но... трогай!

  Сзади него сидел, покачиваясь, Иван Парамоныч Юхов, бывший церковный староста, протяжным, дребезжащим голосом поощрял его:

— Не жалей. Когда колхоз скончается, Матросов новую купит. Что ему — он председатель!

  Колхоз жил первый год. Не все еще мужики верили в успех нового дела. Казалось, что это временно, „для примера". И многие, оберегая своих лошадей, ходили на конюшню подкармливать их, надеясь скоро развести их по своим дворам.

  Лошадей же колхозных активистов, „зачинщиков", как Матросов, не жалели, портили.

  Когда Захар уходил из отцовского дома, отец выделил ему заднюю часть избы — холодную горницу — и сказал:

— Вот тебе кол,— прививайся.

  И Захар стал „прививаться". Он батрачил у Ухова и строил себе дом.

  С помощью волостного комитета взаимопомощи он купил лошадь и стал самостоятельным хозяином.

  На все это ушло семь лет. Ко времени коллективизации он только-что сколотил свое хозяйствишко.

— Я теперь встал на ноги, дело пойдет...— гордо говорил он всюду, Захар упрямо отказывался вступить в колхоз. Анфиса же, его жена, настаивала на этом. Измученная работой сначала у Юхова, а потом в своем неокрепшем хозяйстве, она искала отдыха от изнурения, нужды и в колхозе она надеялась обрести свое счастье. Невольно она оказалась среди организаторов новой жизни. Мужу это претило. Каждый день Захар приходил домой пьяный.

— Ну, что ты, дурак, делаешь, — совестила его Анфиса,— образумься.

— А все равно пропадать-то, — кричал отчаянно Захар.

— Какая тебе неволя за Юхова пропадать. Подумай-ка!

— Молчи! Твоего бабьего ума не требуется. Своим проживу.

— Кабы ты своим жил, — куда бы ни шло, а то ведь ты юховским живешь. Свой ум ты Юхову пропил.

  Через полгода Юхов неожиданно подал заявление в колхоз. За ним вступил и Захар. Незная мужниных помыслов, Анфиса преобразилась вдвойне... Лишь иногда, когда Анфиса уж очень рьяно увлекалась общественной работой, Захар начинал выговаривать ей, что она мало бывает дома, забывает его и детей.

  В тот злополучный день Захар приехал из города в сумерках. Юхов с друзьями вылез из саней на околице, а он поехал к конюшне. Наспех распряг лошадь и мокрую, парную за вел в еще неутепленный сарай.

  Ночью лошадь пала...

  А через два дня Захара и Юхова увели из села.

Когда Анфисе сообщили, что Захара осудили на пять лет, она сказала:

— Значит, так и следует. Говорила я ему, — не послушался... Пусть теперь на стороне поучится жить.

  И за все время, пока Захар находился исправительно-трудовом доме, она не прислал ни одного письма, как будто его не было на свете. А ведь он натосковался по ней. Теперь он понимал ее правду.

  И Анфиса ему стала еще ближе и дороже. Он часто спрашивал себя: как-то она живет? Анфиса осталась беременной. Жив ли ребенок? В прошлом у них много было детей, но все они, кроме одной дочери, умирали в первые же месяцы...

  Под вечер Захар, усталый и продрогший, входил в родное село. На безлюдной улице ветер обстругивал навершья сугробов. От сараев доносился стук сортировок. В невидимой, где-то на задворках скрывающейся кузнице раздавались удары молота о наковальню.

  Квасов свернул с дороги, миновал палисадник и стремительно поднялся на крыльцо. На двери висел замок. Захар в растерянности переступил с ноги на ногу и понуро спустился с крыльца.

  „Куда итти?" И только сейчас заметил, что двор перестроен, утеплен. Под избу подведены три новых венца из толстых бревен. Наличники покрашены. Краска светлоголубая, веселая. Крыльцо на новых столбах... Денег не мало пошло на ремонт. И во всем этом чувствовалась умная, заботливая хозяйская рука.

  В душу закралось злобно-гнетущее сомнение.

  „Хозяин я своему дому или нет? — думал Захар.— Похоже, что не хозяин. Другой занял мое место. Толковый мужичок, видать, попался" ...

  Он расстегнул тужурку и узелком, висевшим на пуговице, вытер лицо. Что теперь делать? Он долго стоял в тяжелом раздумье. Дожидаться, когда вернется жена со своим новым мужем? Нет. Это будет тяжелое и унизительное ожидание. Лучше пойти к соседям, там все расскажут, и он решит, как ему быть.

  Проходя мимо крыльца, он опять взглянул на дверь. Замка уже не было, и дверь была чуть приоткрыта.

  Захар вбежал на крыльцо, в сенях перевел дух и тихо вошел в избу. За столом сидела девочка, рассматривала картинки. Мальчик лет двух играл на полу, закутывал в тряпку резиновую собачку. Сердце Захара забилось: „Мальчик! Сын, значит ,,есть"...

  Он пристально вгляделся в ребенка: „Мой ли это?"

— Кто там? — спросил женский голос из кухни.— Что надо?

  Из-за печки вышла Анфиса и настороженно посмотрела на него, как бы спрашивая: зачем пришел?

— Не узнала? — ухмыльнулся Захар.

  Она вытерла передником правую руку:

— Ой, Захар! Ты ли это?..

  Девочка положила головку на подставленные ладони и глядела то на мать, то на вошедшего, стараясь понять, в чем тут дело. После минуты неловкого молчания Захар спросил:

— Можно присесть, Анфиса Ивановна?

— А отчего ж нельзя?

  По тому, как он робко вошел и присел, не раздеваясь, Анфиса заподозрила его в побеге. Но молчала, желая услышать от самого Захара, почему он прибыл домой.

— Как, Анфиса Ивановна, ты живешь? — заговорил Захар.

— Хорошо живем... Добро наживаем, а худо сбываем.

— Какая большая выросла,— сказал он о дочке и, придвинувшись, хотел погладить ее острое плечико.

  Девочка резко отстранилась от его руки.

— Что ты, Таня, — укоризненно сказала мать, — ведь это отец!

  Девочка посмотрела на него широко открытыми глазами и виновато покраснела.

  Захар снял с пуговицы узелок, развязал его и протянул дочке смятую карамельку в бумажке. Девочка взяла ее безохотно. Это Захара обидело. Он почувствовал себя чужим. Не решив еще, уходить ли ему, или оставаться и рассказать обо всем, он опустил голову. Снег на валенках растаял, на полу образовались лужицы. Сконфуженный и виноватый, Захар отошел к порогу.

— Забыл я... снег-то с валенок обить.

— Вижу, что забыл... И раздеваться забыл... Совесть что ли мучает? Ну, говори, чего молчишь-то?

  Скрипнула крылечная дверь, кто-то вошел в темные сени и стал шарить по клеенчатой обивке двери, отыскивая скобу.

  Захар вздрогнул. Только сейчас он ясно понял, что все время он невольно думал о том, кто теперь хозяйничает в его доме.

  В избу ворвался клуб белесого морозного воздуха и, ступая в него, вошел человек в черной высокой шапке, в черном нагольном полушубке с поднятым воротником. По косым глазам и широкому лбу он узнал в нем Дему Галахина.

— Захар Емельяныч прикатил,— насмешливо (так показалось Захару) воскликнул Дема.— Совсем?

— Совсем,— грубовато, с достоинством ответил он.

— Скоро же ты отделался. Надо бы нам с тобой поговорить, да вот некогда. Пойдем, Анфиса!... Чаю после попьем.

  Анфиса быстро оделась.

— Мы скоро вернемся. Повремени. Если хочешь, выпей чаю. Таня налей отцу... Чтоб не скучал он.

...Ну, вот и встретились. А он-то думал, что эта встреча будет чересчур тяжелой и шумной. Все-таки он здорово изменился, коль промолчал, сдержался...

  Неожиданно Захар почувствовал в душе какую-то легкость и насмешливо подумал: „Лучше-то не нашла!"

  До колхоза Дема всю жизнь то батрачил, то ходил в пастухах. Он был одиноким обездоленным человеком, который не имел даже избы своей.

  „Ишь ты, косой чорт, нагрянул на готовое-то... Подсватался!"

  Мальчик долго глядел на дверь, и видя, что мать не возвращается, горько заплакал. Таня вышла из-за стола, взяла братишку за руку, отвела к печке и подала ему картонку с бумажками от карамели. Мальчик затих.

  Захар протянул руку и осторожно коснулся прядки белесых волос дочери.

— Танюш, ты меня забыла?

  Девочка посмотрела на него пристально и покачала головой.

— А кто это сейчас к вам приходил? — спросил он.

— Дядя Дема,— тихо ответила девочка.

— Нешто папой не зовешь ты его?

— Нет...

— И не зови... И не надо...— внушительно и торопливо сказал Захар.

  Он встал, подошел к дочке, высыпал ей в подол горсть карамелек и поцеловал ее в голову. Склонился было к мальчику, но его что-то толкнуло под сердце, и он выпрямился. Ребенок посмотрел на него косо, исподлобья.

  „А мальчик-то, кажется, Демин... Вроде как бы глазком косит."

  Девочка принялась пересчитывать конфеты. Мальчик неотрывно следил за ее проворными руками.

  „Ему завидно... Надо дать... ведь тоже ребенок", — великодушно подумал Захар и сунул ему карамельку.

  Захар присел на табуретку и вновь им овладели мысли о доме, жене, Деме Галахине, о своем бездомном положении.

  Охваченный раздумьем, он не заметил, как в избу вошла Анфиса. Она разделась и подошла к детям:

— Вы без меня не шалили?

  Девочка ответила:

— Нет.

— Умники...

  Анфиса обернулась к Захару, их взгляды на одно мгновение встретились.

— Ты еще все в тужурке преешь? — взволнованно сказала Анфиса.

  Не зная, как оправдаться, Захар отчужденно буркнул:

— А что-ж... Можно скинуть... Только я должен уйти.

— Куда?

— Да куда-нибудь. Чего же непрошенным-то гостем быть?

— Так ты, значит, самовольно?.. Я так и подумала!

  Захар вытащил из грудного кармана бумажку и, протягивая ее Анфисе, официальным тоном сказал:

— Совсем наоборот. За хорошее поведение и ударную работу до срока отпущен. Напрасно думаешь...

  Анфиса не сдержала мгновенной радости.

— Ну, так раздевайсь! Сейчас чай будем пить.

— ...Демьян-то скоро придет? — спросил Захар.

— А кто его звал?

— Так он ведь хозяин...

— Какой... чему хозяин?

— Да этому дому... Тебе лучше знать.

Анфиса удивленно поглядела на него.

— Разве он у тебя не живет? — широко улыбаясь, спросил Захар.

  Она всхлопнула руками и громко рассмеялась. Она только теперь поняла, о чем он спрашивал.

— Да он просто зашел...

  Захар поведал ей о своих неостывших переживаниях. Заново отремонтированный дом, посещение Демы, его непринужденное, свойское обращение — все это натолкнуло его на мысль о том, что она сошлась, живет с Демой.

— Вот так удумал,— Анфиса покачала головой, — Дема! Не знаешь ты теперешнего Дему. Была неволя Деме няньчить твоих детей. Дема теперь бригадир на ферме. Выстроил себе дом, женился на молодой, на комсомолке. Жена его любит и он на нее не надышится. „У нас, говорит, полная взаимность". Поди-ка с ним поговори!..

— А куда это вы с ним ходили? — уже просто для разговора поинтересовался Захар.

— Корова закашляла, рекордистка... ко мне прикрепленная... Ветеринара вызывали. Сено, говорит, у вас пыльное! И верно, мы викой кормили.

— Да, вот дела... Значит, напрасно я и сумневался?

— Выходит, что так. Белье-то на тебе, поди, грязное,— спохватилась Анфиса, — сейчас чистое принесу. У меня все сохранилось... Только бы тебе прежде вымыться надо.

  „Бельишко даже сберегла", — подумал он, и чувство великого уважения к этой близкой и умной женщине шевельнулось в нем.

— Анфиса Ивановна, — начал мягко и ласково Захар, — неужели ты сама так увила домик-то?

— А кто мог это сделать за меня? Сама покупала бревна, гвозди, сама рядила плотников, сама следила, чтобы сделали хорошо; Сама... Все сама!

— Удивление! Ведь тут большая хозяйская сноровка нужна! На это, поди, большие средства ушли?

— Да, немалые... а нужды не видела, в достатке живу.

— Колхоз-то, значит, поправился?

— Вскоре же, как Юхова угнали. — Захара она не решилась упомянуть.— Теперь дела всякие так наладили — чести приписать.

  Захар переоделся и уселся на лавку. Благодушествуя, он прислонился к стене и повеселевшим взглядом стал осматривать вещи, которых не было при нем. В углу стояла новая кровать с двумя подушками и одеялом голубого сатина. У изголовья кровати — горшки с цветами. На полке — стопка книжек.

  „Читать приучилась... Удивление!"

— Что глядишь? — спросила Анфиса, перехватив его восхищенный взгляд.

— Любуюсь вот на тебя, — совсем другая ты стала.

— А ты?

  Этот вопрос был задан так неожиданно, что Захар вспыхнул, приподнялся и медленно опустился на лавку.

— Думаю, что и во мне есть перемена, — оправившись от замешательства, заговорил он, — когда я уезжал, начальник лагеря даже позвал меня к себе прощаться... Ты, Квасов, работал хорошо, говорит... Мы тебя исправили и учили. Верю — это не пропадет, надеюсь, что будешь полезным человеком. И руку пожал. Так и будет, говорю, товарищ начальник!

  Анфиса, оживленная, раскрасневшаяся, хлопотала около стола.

  Садись! Все готово,— ласково окликнула его.

  Она усаживала сьша к столу на высокий детский стул. Захар посмотрел на него.

— Глазком-то он не косит, нет... Это мне видно, показалось,— сказал он себе.

— Ты у нас останешься? — спросила девочка, когда все уселись за стол.

  По лицу Захара прошлась широкая, добродушная улыбка.

— Да, охота мне у вас остаться... Можно-ли?

  Девочка смущенно покраснела и вопросительно посмотрела на мать. Анфиса довольно улыбнулась, помедлила и сказала, обращаясь к дочурке:

— Скажи, Таня,— можно. Только, мол, живи хорошо!..