Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)
 

СВАДЬБА

 

1

  Дочь полюбила. Она ходила тихая задумчивая, как бы постоянно прислушиваясь к голосу своего сердца. Мать незаметно следила за ней. Платонида Васильевна видела, как Виталий Горюнов летом, в свободные вечера, катал Лену на новеньком велосипеде. А в последнее время стал заходить к ним в дом...

  Виталий работал в колхозе конюхом. Он считался одним из лучших ударников. И каждый раз, когда он приходил к Лене, отец ее, старик Терентий, лежа вниз лицом, спрашивал с печки его:

— Сколько премий-то получил? Ударник!..

— Я не за премии стараюсь,— отвечал сухо Виталий,

— Ему бы только все корысть...

  Платонида Васильевйа не хотела обидеть старика и сказала это тихо, чтобы слышали только Виталий и Лена.

  Однажды Виталий принес книгу, которую он назвал романом. Это слово повергло Платониду Васильевну в трепет и умиление. Она. была любопытна и наслышалась, что романами называются книги о счастье и любви.

  Виталий пространно и складно рассказывал содержание принесенной книги. В его, речи много было непонятных слов, но Платонида Васильевна, любуясь им, слушала внимательно. Виталий напоминал ей Захара Варфоломеюшкина, которого она любила в молодости. Ей не суждено было выйти замуж за него, бедняка и безлошадника. К ней, красивой и ладной девке, посватался парень из зажиточного дома —.Терентий Карпов, и отец Платониды, позарившись на достатки, насильно выдал ее за него замуж.

  „Какие умные и развитые, — думала Платонида Васильевна, глядя на Виталия и свою дочь. — А мы бывало"... И ей вспомнилась первая встреча с Терентием Карповым.

  Их оставили одних, когда сговор был окончен и сваты ударили по рукам.

  Жениху надо было что-то говорить, но он ничего не знал, кроме своего двора, и был забит скаредным и злым отцом.

— Ты в лес ездишь? — спросил он.

  Вся деревня в эти дни возила дрова.

— Нет,— бойко и резко ответила она, потому что не хотела быть его женой.

  Терентий растерялся и смолк.

— А у нас хомутов, хомутов,— вдруг протянул он, видимо, решив подействовать на нее зажиточностью своего дома.

  Она удивленно вздернула округлые плотные плечи и фыркнула.

  Терентий надумал развеселить ее и рассказал, по его мнению, очень смешной случай.

— Я сегодня вышел кобыле корму давать... Она на меня ка-а-к бросится... Чуть не укусила.

  С ее языка сорвалось грубое безжалостное:

— Вот хорошо, если б она тебя съела!..

  На этом разговор кончился. Терентий знал, что она любит Захара, а его ненавидит и замуж за него идет против своей воли, но отказаться от невесты не смел, боясь своего отца.

  Потом были жуткие, пьяные свадебные дни, после которых свекор и свекровь многие годы напоминали молодым, что на свадьбу истрачено „полтораста целковых", и скаредно экономили решительно на всем — даже на хлебе, спичках и керосине.

  Свекровь придралась еще, что в ее приданом нехватило выговоренных новых кожаных сапог, и Платониде пришлось выплакать эти несчастные сапоги у своего отца...

  Платонида Васильевна облегченно вздохнула при мысли, что Лена не будет знать того горя, которого она хлебнула через край. Дочь будет свободная и счастливая.

  ...Лена вернулась поздно. На этот раз не рывком, как прежде, а степенно, тихо разделась, вышла на середину избы и объявила, что они с Виталием решили пожениться.

— Пора пришла,— сказал проснувшийся отец.

— Выросла.

— Любовь пришла, — оскорбленная за дочь, поправила его Платонида Васильевна.

Лена, благодарная за чуткость матери, крепко обняла ее и быстро закружила по комнате.

— Мама, он умный и развитой... Мы любим друг друга уже три года! — воскликнула она, — три-и го-о-да!

Отец с печи осмотрел ее с ног до головы и подумал:

  „Вся в мать"...

 

2

  Лена долго рассказывала о своих отношениях с Горюновым, то и дело упоминая „три года", и мать поняла, что этим она горда и счастлива и что эти три года ничем неомраченной любви давали ей уверенность в будущем.

  Платонида Васильевна радовалась и завидовала дочери. Ведь Терентий всю жизнь добивался, чтобы жена полюбила его, и она сама иногда делала усилия, стараясь уверить себя, что любит его, но какая-нибудь житейская мелочь, пустяковый случай неожиданно открывал, что никакой любви между ними нет и не будет ее никогда.

  Терентий мрачнел, становился раздражительным и бестолковым. Он ревновал и мстил ей за чувства к Захару, за ее испуганный вид и холодность к нему. За ней постоянно следили он сам и все домашние, не упуская ее из вида ни на один час.

  Платониде нельзя было подольше задержаться у соседей, нельзя было поговорить с чужим мужчиной, чтобы не вызвать подозрение мужа. И он отчасти был прав в своей ревности и подозрениях: Платониду тянуло не в другой мир — где уж тут,— а хотя бы в другую избу, .к другим людям.

  Она чувствовала, что обязательно изменит мужу, если он уйдет на заработки или на войну. Но Терентий, как бы понимая это, не допускал и мысли об отходничестве и с помощью отца взятками откупился от войны.

  Платонида таила желание хоть недельку побыть без мужа, хоть отдохнуть без него, но он всю жизнь не бывал дальше уездного городка и больше чем на день — на два никуда не отлучался.

  Она стала костлявой и угрюмой, и сам он сох, тосковал от душевного расстройства, страдал желудком и подконец нажил себе неопределенную болезнь, которая изводила его под старость. Эту болезнь он называл „замиранием нутренностей".

  Под старость Платонида испытывала более теплые чувства к старику, но это не была ни любовь, ни даже уважение. Это была простая человечья жалость...

 

3

  Перед тем как сделать Лене предложение, Горюнов был у комсорга Кости Кудряшова, своего лучшего друга.

— Хочу жениться на Лене Карповой. Что ты скажешь? — спросил Виталий.

— Активная комсомолка, лучшая ударница в колхозе... По-моему, будет удачно.

— Тогда жду тебя на свадьбу.

  Утром в день свадьбы на колхозной конюшне слышалось:

— „Ветерок", ножку... Давай почистим тебе ноготки. Грудцу отшлифуем, чтобы блестела... а гривку надо подравнять.

  Это Горюнов чистил жеребца для поездки с Леной в совет.

  Лена поднялась рано и до полудня, как заведенная, бегала из избы в горницу, из горницы в избу, гладила, убирала, принаряжалась.

— Разобьешься,— с ласковой усмешкой говорила ей мать.

  В полдень Виталий, сияющий и торжественный, приехал за ней. В избу он вошел медлительно, едва сдерживая радостное волнение.

  Лена шумно пронеслась мимо него, бросив на ходу:

— Я скоро.

— Венчаться-то не будете? — спросил с печи Терентий.

— Не думаем ,— твердо сказал Виталий.

— Не дело говоришь, — крикнула старику Платонида, — нынче никто уж не ездит венчаться.

— Да я только так спросил, — пробурчал Терентий.

  Лена появилась надушенная, нарядная, совсем готовая к отъезду.

  Наступил трогательный, волнующий момент. Изба до краев наполнилась тишиной. Терентий спустился с печи и оправил выбившуюся из за пояса рубаху. Лена тихо подошла к матери, обняла ее и расцеловала. Затем она повернулась к отцу. Он стоял перед ней седой, изможденный болезнью и от волнения тяжело дышал.

  Дочь обхватила его голову обеими руками и, слегка наклонив ее, поцеловала в широкий, морщинистый лоб.

  Платонида Васильевна, часто-часто мигая говорила:

— Ну, счастливо... счастливо.

  Виталий надел перчатки и двинулся к порогу:

— Встречайте нас.

  Платонида Васильевна, накинув шубу, пошла провожать, а старик побрел к окну посмотреть, как отъезжают молодые.

  Темнозолотой „Ветерок", чистопородный англичанин, с места пошел легкой и крупной рысью. Глаза Терентия на' мгновение загорелись восхищенным блеском,— ведь такого коня раньше даже у барина не было.

— Хо-о-дкая лошадь,— прошептал он.

  Когда жена вошла в избу, он сказал, забираясь на печь:

— Для прилику даже не поревела.

  Эти слова относились к Лене. По старому обычаю дочь, расставаясь с отчим кровом, должна была голосить, причитать. Ему показалось обидным то, что она не обронила ни одной слезинки при расставании с родителями.

— Что ей плакать?! — спросила Платонида Васильевна и тотчас же сама себе ответила: — горести на сердце нет, — за любимого выходит!

  Эти слова напомнили Терентию его невеселую женитьбу, безотрадную жизнь, и он горько вздохнув, отвернулся к стене.

  Платонида Васильевна подошла к печи и проговорила:

— Ты, отец, сегодня прибодрись. Полежи немножко, да надо будет на свадьбу собираться.

 

4

  На свадьбу были приглашены самые близкие родственники и задушевные друзья жениха и невесты.

  Кудряшов минут пять говорил, поздравляя молодых, о новых людях, растущих в колхозах. Платонида Васильевна пожалела, что он говорил так мало, она хотела бы слушать его бодрые слова весь вечер.

  Кудряшова все наперебой просили выпить, он охотно соглашался, чокался со всеми и был весел, как и все.

  Платонида Васильевна забыла пить и есть, она только смотрела на молодежь и ей хотелось ласкать их всех за то, что они такие милые, необыкновенные, относятся друг к другу хорошо, с уважением и ухаживают за стариками, подкладывая им в тарелки самые лучшие явства. Ей нравилось и то, что они не кричат „горько", не заставляют молодых целоваться и тем самым не оскверняют их чувства.

  Молодые сидели, тесно прижавшись друг к другу — веселые, радостные, и лица их излучали сияние счастливой и смелой молодости.

  Платонида Васильевна подошла к зятю и сказала на ухо:

— Приданого-то у нас мало.

— Я приданым не интересуюсь.

— Когда придешь за ним?

— Лена сама перетащит.

  Мать тихо и ликующе смеясь, пошла на свое место.

  „Какие люди выросли, — думала она,— душевные, бескорыстные".

  Терентий, боясь осложнения своей болезни, выпил только одну рюмку за счастье своей дочери, и, видя это, Платонида Васильевна пожалела своего старика. Она подвинула ему тарелку с белыми пирожками. Голосом, полным участия, шепнула: „Закуси, они тебе без вреда", и положила свою голову ему на плечо.

  Она пробыла на свадьбе до самого конца, любуясь, как весело и мирно расходится молодежь.

— До чего благородно погуляли! — восклицала Платонида Васильевна, прощаясь с гостями.

  Когда все разошлись, она закутала голову старика своей шалью и повела его под руку домой. Радостная счастьем своей дочери, она прощала сейчас старику горечь и обиды своего тягостного супружества.

  На другой день Платонида Васильевна пришла проведать дочь. На ее старческом лице с еле уловимыми следами былой красоты стыли строгость и забота. Но дома ни дочери, ни зятя не было,— они с утра ушли на работу.

 

5

  Вскоре Терентий умер. Он умер мужественно. Старик мучился всю ночь, но из его груди не вырвалось ни стона, ни жалобы.

  Утром он отказался ехать в больницу, твердо и резко заявил, что ему пришел конец. Платанида Васильевна старалась разубедить его в этом и принялась усиленно хлопотать около него, но он отверг ее услуги.

— Присядь, Платонида, довольно...

  Он не договорил чего-то и задумчиво нахмурился.

  Она обиделась на него, застыла, сердце ее наполнилось горечью, и ей вдруг стало душно в избе, как в первые годы замужества, и как в молодости захотелось сейчас же вырваться в другую избу, к другим людям.

  Она прошлась по избе и к отраде своей вспомнила, что новотельную корову пора доить. Пересилив себя, она деланным, горестно-ласковым голосом спросила:

— Отец, доживешь ли? Я пойду корову подою.

— Поди, — не раздумывая, как бы обрадовавшись этому, громко и раздраженно ответил Терентий.

  Когда она вошла с полным подойником в избу и окликнула его, он уже не отозвался.

  Она поспешила к нему, расплескивая молоко, и приложила руку к его лбу; воспаленная за ночь голова была холодна.

  Она поставила подойник в кут, покрыла его чистой тряпицей. Потом вздохнула, не зная, как надо горевать о муже, что теперь надо делать, и, заметив на полу расплесканное молоко, вздрогнула и ужаснулась: ведь вся жизнь ее, Платониды, вся сердечность, вся теплота души была расплескана напрасно. Радость жизни не испытана. Прожита горькая жизнь, горькая, как полынь.

  И она залилась слезами.

  Слез было много, как будто они копились всю жизнь, слезы были горячи и безотрадны. Она плакала не о муже, а обо всем утерянном, неиспытанном.

  

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)