ЖЕНА

1

  Тени от деревьев вытягиваются, заостряются. Колхозники возвращаются с покоса домой. От них медвяно пахнет свежим сеном.

  Трофим Капустин ищет свою жену уже с полчаса. Ее нигде нет. В глазах его тревога и злость. Инспектор по качеству, седобородый Сосипатр Улькин, у стены кузницы отбивает косы. Частые пронзительные звуки ударов молотка о сталь режут на лоскутки тишину.

— Моя жена не проходила тут? — спрашивает Трофим, стараясь быть внешне спокойным.

  Улькин опускает руку с молотком, разгибает спину и отвечает неспешно и обстоятельно, как всегда:

— Тому минуло, так думаю, с полчаса — пробежала она в правление.

  Трофим заспешил в правление. Но, кроме юного счетовода, там никого не было. Высокий, черный Трофим встал у стола. Паренек, развалившись на стуле, посмотрел на него, задрав голову.

— Катерина была здесь? — спросил Трофим оглушительным голосом.

— Была,— насмешливо ответил счетовод.

 — Не знаешь, куда она пошла отсюда?

 — Ушла с председателем в поле.

Трофим вздрогнул и помрачнел.

 — Зачем?

 — Поглядеть, высока ли в поле рожь.

  Счетовод засмеялся. Ему вдруг стало весело оттого, что так неожиданно и кстати вспомнились слова старой песни. Весь в испарине, Трофим грузно спустился с лестницы. У крыльца торопливо закурил папиросу и сжег ее в две затяжки.

  „Увидят — смеяться будут, скажут — Трофим за женой следит. Нехорошо", — удерживал он себя, но вопреки этому внутреннему голосу — очутился в поле. Часто останавливаясь, он, и без того высокий, приподнимался на носки и оглядывал поле. Нет их. Это еще больше усилило его подозрения.

  „Скрылись",— подумал он. Трофим был старше своей жены на семь лет и давно подозревал ее в измене.

  Прошлой осенью Катерина Капустина, бригадир Поленов и доярка Нарышкина должны были ехать на слет знатных людей района. Нарышкина перед самым днем отъезда заболела и слегла. Предстояло Катерине с бригадиром Поленовым ехать вдвоем.

  Трофим Капустин устроил скандал, требовал, чтобы жена осталась дома.

  Он довел ее до слез, Катерина не спала всю ночь. А все-таки не послушалась она мужа, утром уехала.

  Эти два дня, пока жена была на слете; Трофим не знал куда девать себя. Он встретил ее укорами и бранью, а потом всю зиму донимал ее оскорбительными расспросами и придирками.

  Чуть-что осердится на жену, сядет в передний угол, посмотрит в окно и заведет:

— Снежку подсыпало... Дорога теперь хороша... Эх, по этой дорожке тебе бы с Поленовым прокатиться... Хочется, поди... А?

  На собраниях, на спектаклях рядом с Катериной садились мужчины, непринужденно говорили с ней, шутили. Трофим в эти моменты ощущал жар в теле, ерзал, бросал на нее угрожающие взгляды, но жена как бы не замечала этого.

  Он видел ее с бригадиром Сучковым. Они стояли у конного двора. Катерина держалась с ним вольно, оживленно разговаривая и щедро улыбаясь. Видел он ее также разговаривающей' и улыбающейся с трактористом Чарушиным, пастухом Евдокимовым.

  Все это на его взгляд было еще терпимо, но сегодняшний поступок переполнил чашу его терпения.

  Эта русоволосая, крепкая женщина, с высокой девичьей грудью и маленькой, гордо посаженной головой, любила жизнь, любила людей. Ей было присуще чувство дружбы, от нее исходило какое-то тепло, она быстро сближалась и потому имела много друзей. Она была всегда бодро настроена, жизнерадостна, стремительна в движениях. Ее василькового цвета глаза блестели, вечно радуясь чему-то и любопытствуя.

  Но эти достоинства жены для Трофима были только источником вечных тревог. Замкнутый, подозрительный и вечно пасмурный, он не понимал характера жены; ее близость, дружбу к людям он считал легкомысленностью и распутством.

  Не найдя Катерины, Трофим пошел к реке, где одиноко доживал его отец. В минуты отчаянья и ссоры с женой он всегда уходит к отцу, как бы ища у него защиты.

Федор Капустин, большой костлявый старик, встретил сына сочувствием.

— Пришел — отцово счастье!..

Трофим знал на какое „счастье" намекает отец.

...Это было лет тридцать пять тому назад. Федору Капустину кто-то сказал, что его жена „слюбилась" с пастухом. Муж „поучил ее". Жена стерпела и покорилась. Жизнь пошла прежним порядком; пастуха давным-давно не было, — он сам, боясь тяжелой руки Федора, в то же лето взял расчет и ушел; в деревне все забыли уже об этом. Не забыл толька Федор. Он не мог простить жене. Всячески донимал ее. 'Женщина высохла, отупела. Но это было еще не все. Через полтора десятка лет после этой истории, в первые годы советской власти; когда Федору было уже за пятьдесят лет, он развелся с женой. С тех пор старуха живет у дочери. Живется ей неплохо, она довольна и дочерью и зятем, но ей не дает покоя мысль о старике. Его необшитая, неуспокоенная, одинокая старость терзает ее, как бесконечная месть. Она и людей просила посоветовать и сама несколько раз предлагала ему скоротать вместе остаток жизни, но старик отмахивался:

— Отступись...

  И наконец жена его „отступилась"...

  У шалаша валяется вязанка хвороста. Дед Федор опускается на колени и начинает рубить на чурбаке хворост. Подле горит костер, над костром висит котелок, в котором варится похлебка из свежей рыбы.

  Часто он взглядывает на сына, оцепенело развалившегося на лужайке, и повторяет скорбно и расстановисто:

— Мы, Капустины, на баб незадачливые...

  И вдруг кричит громко и строго, и в его голосе чувствуется страдание:

— Сколько раз я тебе говорил, Трошка, разведись ты с ней. Глядеть на тебя тошно!

2

  Катерина заходила к председателю потолковать о серпах. Лучшая рожь на одном из участков ее бригады не выстояла, полегла после вчерашнего ливня. Она предложила этот участок сжать вручную. Председатель заподозрил бригадира в противомашинных настроениях. „А жнейки у нас будут стоять? С уборкой мы провозимся нивесть сколько времени!" — говорил он.

  Чтобы не пререкаться попусту, Катерина предложила ему пойти и посмотреть участок. Председатель согласился, и они пошли. Недавно стоявшая нерушимой стеной, жирная, высокая рожь лежала сейчас белесо-сизым ковром. „Да, жнейкой ее не возьмешь. Жнейка искромсает ее, потеряешь половину громадного урожая с этого участка. Надо готовить серпы".

  Они осмотрели другие участки бригады Капустиной, вернулись и у дома правления разошлись в разные стороны.

  Катерина зашла в ясли проведать своего ребенка. Ясли работали круглые сутки, ребят отдавали домой только один раз в неделю.

  Она встала на чурбак у открытого окна, как это делали все матери. Ребята сидели за низенькими столами, ужинали.

— Вовка! — крикнула она своему двухлетнему малышу.

  Малыш посмотрел на нее, засмеялся, стукнул ложкой о край стола и принялся опять за еду.

  По пути к дому она несколько раз останавливалась, говорила с бригадниками о том, сколько завтра будет скошено, высушено и убрано сена. Дома она поставила самовар, прибралась в избе. Муж все еще не приходил.

  Без хозяина не чаепитие. Она пошла кликнуть его домой. В деревне его не было. Девушки, возвращавшиеся с купанья, сказали, что он сидит на реке. Не доходя до реки, она крикнула с угора:

— Э-эй Троша-a!..

  И поманила рукой:

— Чай пить!

  Трофим только глянул в ее сторону и опять улегся. Катерине показалось, что он не узнал ее. Она набирает полную грудь воздуха и, напрягаясь, кричит громко и протяжно:

— Тро-о-ша, чай пи-и-ть!..

  Ее сильный грудной голос разносится по реке, как запев. Середина реки чуть-чуть курится вечеровым туманом. И с той и с другой стороны доносятся крики и визги купающихся. Хорошо бы и ей теперь сорвать с себя одежду и бухнуться в прохладную речку. Но где тут... муж насупится и заворчит:

— Что ты, девчонка что-ли?.. Или хочется тебе показать свою наготу!..

  „Ох, тяжелый человек!"

  Усилием воли она подавляет в себе это желание, не хочет вздорить. Сколько раз он скандалил из-за таких пустяков.

  Дед Федор прикрикнул на Трофима, но что он сказал ему, Катерина не расслышала.

  Трофим поднялся и пошел вверх по тропе. Она подождала его немного, чтобы он легко мог настигнуть ее, повернулась и тихо пошла к дому. Трофим не догонял ее, он шел за Катериной, не отрывая глаз от ее фигуры.

  Катерина, загорелая, тугая, идет, склонив слегка голову набок. Ее сильная, красивая шея напружена. Маленькие уши выбиваются из-под волос.

  Трофим дышит широко раздутыми ноздрями. Кровь бросается ему в голову. Он идет, оступаясь. Ее ласкал сегодня другой. Он в этом уже больше не сомневается: она идет такая усталая и успокоенная.

  На улице, догнав ее, Трофим идет рядом. Сердце его будто перевернулось, он не может взять себя в руки и дышит тяжело, но Катерина не замечает этого. Она мысленно ругает себя за то, что отказала себе в удовольствии выкупаться. В конце концов это малодушие. Колхозница, да еще не рядовая, а бригадир, стыдно сказать, боится мужа, опасается его сумасбродных подозрений. Надо не отступать перед ним, а добиться того, чтобы он переменился, стал человеком доверчивым и общительным.

  Дома она быстро собрала на стол и заговорила ласково:

— Ну, давай пить чай и спать, спать... Я спать хочу. Завтра покос. В моей бригаде уборка сена с шести га... День бы такой жаркий, без единой тучки, чтобы сено кудрявилось. Понимаешь, после вчерашнего ливня у меня рожь на одном участке вся полегла. Гляжу — рожь лежит, как постель. Готовь, говорю, председатель, серпы. Жнейка этот участок не возьмет...

  „Вот лукавая баба, — думает Трофим, — заметила, что я все уже знаю, и вот теперь заметает следы, Умасливает... но меня не проведешь. Не-ет! Я — не дурак"...

— А председатель на меня: не может быть, ты против машин. Взбрело ему такое в голову. Вот чудак. Идем, говорю, погляди...

 „И как, ведь складно все уложит, — не подкопаешься. Вот и всегда так. Заметишь ее, припрешь к стене, — вывернется, заговорит, умаслит, чорт возьми!"

— Пошли, поглядели..; Да, рожь жирна, нежна... не выстояла. Придется брать ее на этом участке руками. Жнейка тут только набедокурит. Да что ты не садишься?!

— Не хочу я твоего чаю! — зло и оглушительно брякнул Трофим.

— Что же?..

— Поди зови своего дружка! С ним в аппетит и попьешь.

— Какого дружка? — удивленно проговорила Катерина.

— Правда, у тебя их много. Ну, хоть бы того, с кем сегодня в поле...

  Катерина вскочила. Внезапный гнев сдавил ей дыханье. Вот он всегда так. Придумает что-то и плетет такое, что, слушая его, теряешь рассудок.

— Идиот,— подступив к нему, крикнула Катерина,— с ума сошел. Я же тебе сейчас сказала, зачем мы ходили.

— Так вот я твоим словам и поверил. Ты наговоришь — только уши развешивай. Городских слов набралась: „Идиот"... Меня этим не сомнешь. Я тебе скажу по-деревенски...

  Бранные слова посыпались на нее одно хуже другого. На глазах Катерины появились слезы. Лицо ее покрылось краской чрезмерной обиды и возмущения. Руки дрожат, она комкает подол кофточки... А Трофим повышает и повышает голос...

— Все? — срывающимся голосом спрашивает Катерина, выслушав его до конца.— Давай разведемся, раз тебе все чаще и чаще дурь лезет в голову. Надоело. Измучилась я. Дошла до того, что боюсь пот смыть, выкупаться. Я буду спокойна. Буду еще больше работать. И жилье себе найду и проживу прекрасно. Я даже алиментов с тебя не возьму. Куда мне? Я зарабатываю много больше твоего.

  Трофима трясло. Он стоял, упираясь вытянутой рукой о стену. Глаза его помутнели и запали в глазницах.

— Развода я не испугаюсь, — криво усмехнулась Катерина.

— Да тебя, дьявола, разве чем испугаешь!..

  Пребывание в избе становилось невыносимым, она двинулась к выходу.

— Сгибаться перед тобой не буду... У меня своя дорога.

  Она гордо выпрямилась и шагнула к порогу.

  Трофим оторвал руку от-стены и ударил ее пониже затылка, под прическу. Она безмолвно рухнула, но через миг пришла в себя, пронзительно закричала и, перебирая руками воздух, стараясь ухватиться за что-нибудь, стала подниматься. Трофим новым ударом свалил ее и стал пинать и топтать ногами. Он урчал над ней перекошенным ртом:

— Живи... одна... покойно... зарабатывай... больше мужа. Красуйся… веселись.

 Он грабил ее. Он отнимал у нее красоту, жизнерадостность, задор, любовь к общему труду, к людям колхоза, он отнимал у нее все, чем она была богаче его.

3

  Трофим оставил избитую жену на полу и ушел опять к отцу на реку.

  Старик сидел у шалаша на чурбане, доедал уху, истово облизывая ложку.

  Костер догорел. На месте его лежал только ворох углей, словно кровоподтек на тело земли.

  Федор хмуро посмотрел на сына, и смутная тревога легла ему на сердце: „какой-то шальной... Зачем он сюда вернулся?"

  Трофим стоял перед ним, заложив руки за поясной ремень. Взгляд его был недвижим. Лицо бледное. Видно, что-то случилось!

  Старик бросил ложку в котелок и отставил его в сторону:

— Трошка, ты что наделал? Говори!..

  Трофим посмотрел на свои руки и спрятал их за спину, как-бы стыдясь их.

  Дед Федор с несвойственной его возрасту легкостью поднялся с чурбана.

— Убил?

  Трофим переступил с ноги на ногу и не отозвался.

— Тро-о-ш-ка!

— Я почем знаю, — глухо, как в забытьи, проговорил Трофим.

  Старик подошел к нему вплотную и тряхнул за плечо:

— Трошка, говори правду.

  Резким движением плеча Трофим отбросил его руку:

— Сам не знаю...

— Ух, ты — зверь!..

  Дед Федор убрал в шалаш котелок, взял высокую палку и побрел к деревне, торопливо переставляя непослушные ревматические ноги.

— Весь в меня, — бормотал он по дороге,— я бывало такой же вот был — мучитель.

  За горбами полей медленно догорала заря. Кудрявые лозинки за рекой золотились в отсветах закатного солнца. Туман широким валом вздымался над водой. Плескалась рыба, будто кто невидимый бросал камни в реку. В полях стояла тишина.

4

  Стоны Катерины привлекли внимание соседей. Колхозники тотчас же снарядили подводу и отправили ее в больницу. Больница находилась в двух километрах от деревни, на околице села Краснопеева.

  На другой день утром бригадники с луга, не заходя домой, прошли в Краснопеево. Они приставили косы к стене, вошли в больницу и вызвали врача в приемную. На врача пахнуло от них сырой травой и потом. До колен мокрые брюки и платья этих людей были усыпаны лепестками цветов. Врач догадался, что эти люди пришли к нему прямо с покоса, значит, случилось что-то важное.

  Встревоженно и поспешно он подошел к ним. Беглым полушопотом, поясняя и дополняя слова друг друга, они просили поскорее вылечить своего бригадира Катерину Капустину. Время наступило самое горячее — сенокос, уборка, бригада по всем показателям соревнуется с другими бригадами, отставать нельзя. Без Катерины бригада „завалится".

— Положение серьезное... — сказал врач.

Всем стало тяжело. Врач увидел хмурые лица, у одних придирчивые, у других потупленные взгляды и удивился тому, что им так дорог чужой человек. Он понял: нельзя отпускать людей с таким настроением.

— Но это поправимо... Будем надеяться.

Колхозники вышли из больницы, разобрали косы, вскинули их на плечи и двинулись домой.

  По дороге они ругали Трофима, уверяли друг друга, что Катерина скоро выйдет из больницы, она — такая, она не залежится, у нее могучее здоровье, и советовались, как теперь быть, кого на время выдвинуть бригадиром на место Катерины.

  Зверский поступок Трофима поразил всех. Колхозники грудились, обсуждали случившееся. Председатель правления Николай Иванович, неторопливый, коротконогий человек с широким скуластым лицом и восторженным взглядом карих глаз, в обеденный перерыв созвал всех у столовки.

— Мы теперь работаем, как одна семья, — говорил он.— Нам часто, ну прямо сказать, то-и-дело приходится встречаться, разговаривать, смеяться, радоваться успехам друг друга. И как же иначе?.. Но некоторые, вроде Трофима, усматривают в этом что-то нехорошее. Они начинают подозревать, следить за своими женами. Это чувство осталось от старой жизни. Зря косятся и хмурятся... Ничего тут подозрительного нет. Наоборот — это надо приветствовать. Женщина стала в колхозе смышленной, бойкой, смелой, и это надо понять и оценить. А кто против этого — тот, значит, идет против всей нашей жизни. Вот как это надо понимать!— закончил председатель.

  Колхозники постановили: требовать строгого суда над Капустиным.

5

  Здоровье Катерины не улучшалось. Колхозницы носили ей пироги, молоко, яйца. Наказывали ей:

— Выздоравливай.

  Васильковый цвет ее глаз поблекнул, на щеках вместо румянца появился какой-то желтоватый оттенок. Пересиливая себя, она старалась держаться бодро, обо всем расспрашивала, внимательно выслушивала новости, а подконец спрашивала:

— Ну, как мой Вовка?

— Все так же... Здоровый. Растет.

С бодрящей, задушевной строгостью колхозницы говорили на прощанье:

— Смотри, Катя, не подкачай... Мы тебя ждем.

— Вовку принесите.

— Да не беспокойся, — ему хорошо.

— Я хоть гляну на него.

  Колхозницы заходили к ней и поодиночке и группами. Ее радовало это внимание, она охотно принимала гостинцы, обещала все съесть и посылала всем большие приветы.

  Катерина никогда не упоминала имени мужа, а когда колхозницы заговаривали о нем, переводила разговор на другое. Она как бы старалась забыть все, отчего и как это произошло. При всей твердости и живости характера она была кротка и незлопамятна. Заведующая яслями приносила Вовку. Катерина целовала его в голову, говорила с ним, голос ее тогда напоминал голубиное воркованье, а лицо ее дышало прежней, свойственной ему живостью.

  Здоровье ее не улучшалось, но она не допускала мысли о смерти. Она жила мечтой о том дне, когда ее отпустят домой, когда она вернется к работе, к людям колхоза, дорогим ее сердцу.

  Ей вспомнились годы замужества, отравленного чувством придавленности из-за подозрительности и придирок Трофима, Она скрывала это чувство, старалась вырвать из сердца, но оно было. Теперь, конечно, Трофим раскаивается и вот-вот явится с повинной и будет просить ее о том, чтобы опять жить вместе. Что ж, пусть приходит. Но она не изменит своему слову. Она, скажет то же самое, что сказала в последний вечер. Кончено!

  Она будет жить одна.

  Потом кто-то из навещавших между слов упомянул, что Трофима забрали, что его поступком все возмущены, требуют строгого суда над ним.

  Один раз приходил к ней старик Федор. Он долго ходил взад и вперед за палисадом, до того долго, что Катерина устала за ним следить и положила голову на подушку. Он так, видимо, и не решился зайти к ней. Когда она отлежалась и вновь посмотрела в окно, его высокая сгорбленная фигура мелькала далеко в поле. Через луга и пажити он уходил к реке.

„Есть же такие люди, — вздохнула Катерина, — себялюбивые, замкнутые, мнительные"...

  Посетил Катерину и Сосипатр Улькин, инспектор по качеству. Он знал, что каждое слово его имеет вес. Чтобы ни одно слово не было зряшным, пустым, он говорил мало, но обстоятельно, медленно, толково.

— Так что, сейчас обошел все поля.

  Помолчал, погладил длинную белую бороду.

— Думаю себе — заверну в больницу, повидаюсь с Катериной. Вот. Давно уж не видались...

  Бахрома его черных ресниц, резко выделяющихся на фоне седых бровей, поднялась вверх.

  Он посмотрел на Катерину широко открытыми глазами, пристально и озабоченно. Лицо ее подурнело. Нос заострился, грудь опустилась. На лице и руках шелушилась кожа — сходил загар. У старика сжалось сердце. Где та полная жизни и сил женщина, загорелая крепкотелая?..

  Чтобы оживить ее, Сосипатр заговорил бодро:

— Поправляйся! Вот жнитво на этих днях начнем. На твоих участках зерно подходит к восковой зрелости. Так что твоя бригада начнет уборку первой.

  Катерина отвернулась, чтобы скрыть слезы. Сосипатр никак этого не ожидал. Он пришел осчастливить, принес такую важную весть, говорил радостные слова, а тут на вот тебе — слеза.

„Ну, уж если так, стало быть, жди худа".

  Он пожал ей влажную руку и вышел тихо, бесшумно.

  Через две недели Катерина умерла. На похороны правление пригласило оркестр с фабрики „Знамя труда". И вот по широкой пыльной дороге к селу Краснопееву тянется длинная процессия. По краям дороги стоят рожь и пшеница, низко склонив колосья. Печально играет оркестр.

  Подул ветер. Женщины и девушки останавливаются и прихлопывают руками вздувающиеся платья. Ветер нес грозовое облако, похожее на тучное поле заколосившегося темно-синего овса.

Туча пролилась редким, крупным дождем, будто всплакнула по Катерине. И снова засияло солнце. Резко запахло медовьем клевера. Листва от каплей дождя стала блистающе-зеленой. В окружении этого великолепия природы смерть казалась еще более чудовищным беззаконием.

  Николай Иванович, председатель колхоза, на могиле сказал несколько слов о том, что в душе многих колхозников еще с подколодной хитростью и затаенностью живет жадный собственник, который считает женщину собственной живой вещью.

— Она была ни в чем неповинна,— продолжал председатель,— и напрасно Трофим -ее заподозрил. Она любила колхозный труд и, работая, радовалась. Она считала колхозников задушевными друзьями и со всеми была разговорчива и улыбчива, — а Трофиму. думалось нивесть что...

  Солнце жгло стриженую голову председателя. Он провел рукой по колючему ершику и невольно поглядел на солнце. И вдруг опечаленное, простое скуластое лицо его оживилось.

— Возьмем, к примеру, солнце! — Он вскинул руку. — Солнышко всегда светит, оно всегда сияет. Так и Катерина никогда не хмурилась. Она любила нашу новую, хорошую жизнь, ее мы никогда не видели угрюмой. Она хотела все знать, все видеть, а Трофим жил, притаившись, узенькой жизнью. Он сердился, а она не могла не радоваться, не могла не улыбаться. Душа у нее была светлая... Трофим понимал все это по-другому. В душе его копошились старые, грязные чувства, и он дошел до преступления. Мы сказали о нем свое слово... Он понесет заслуженную кару... Но Катерины уже не вернешь. Обидно и горько. Спи, дорогой наш товарищ!..

  Мужчины переступили с ноги на ногу, многие женщины плакали.

  Музыканты подняли хобота труб. В поля уносилась музыка расставанья и скорби.

  Когда гроб опускали в могилу, где-то недалеко раздался сиплый, клохчущий плач. Все оглянулись. Прислонившись к старой изогнутой березе, рыдал Федор, отец Трофима.

  Колхозники, плотным кругом обступив могилу, бросали землю горстями. Они прощались, роняя в могилу горсти земли. Земля шуршала, как листопад.

Рассказ из книги Михаила Шошина Большая семья (1936)