СУПРУГИ ЕРШОВЫ

  Анисью Ершову выбрали председателем колхоза. Это была женщина речистая, бойкая, неутомимая. Ее муж Тихон, угрюмый и мешковатый человек, тоже получил повышение: Тихона поставили на место проворовавшегося мельника. Ершовы из своей маленькой избенки переселились на мельницу. На работе Анисья держалась весело и смело. Дома же стала бывать реже, часто отлучалась в город, но несмотря на это она успевала выполнять и все домашние дела.

  За рекой находился другой, Петряевский колхоз, крепкий и богатый. Река была неширокая, но бойкая, омутистая и, видимо за это, носила игривое название — Кузька.

  Бабы того и другого колхоза сходились на реке у проруби. Согнувшись и подоткнув юбки выше колен, они полоскали белье и звонко перекликались. Анисью они встречали у проруби приветливой усмешкой.

— Вставай тут: самое председательское место!

— Я тут в прорубь скачусь. Вишь, плутовки, выгородили мне какую-то горку...

— Верно. Посторонитесь бабы, а то останется Чемашиха без председателя.

— Чемашинские нынче с этим председателем килограммов по восемь на трудодень заработают,— подтрунивали петряевские колхозницы,— вот помяни мое слово — заработают.

— Просмеетесь, — спокойно и голосисто отвечала Анисья, — вот увидите — красное знамя из вашего колхоза перейдет осенью к нам.

— Да ему и у нас неплохо,— дружно возражали петряевские...

— Сами принесете, в ручки мне передадите.

  Анисья говорила в шутливом тоне, но в Петряевском колхозе стали говорить об этом всерьез. Они знали, что за шуткой Анисьи кроется намерение всех чемашинцев.

  Петряевские колхозники, приезжавшие на мельницу с помолом, говорили Тихону:

— Храбрая у тебя жена, Тихон: знамя у нас хочет отобрать! Только пустые это слова. Где уж бабе колхоз наладить, передовых обогнать...

— Я и то ей говорю... — отвечал Тихон — С бабьим умом Петряиху не обставишь,— промахнешься!

  Тихон смотрел на деятельность жены с завистливой снисходительностью. Он боялся, что Анисья выйдет из его подчинения и втайне желал ей неудачи в работе, хотел, чтобы она опять стала рядовой колхозницей.

  Весна подбиралась крадучись, как бы стараясь, явившись невзначай, озадачить нового председателя. Но трудно было весне перехитрить опытную наблюдательную женщину. Как-то, возвращаясь по разлужью из деревни на мельницу, Анисья заметила, что ручей, бегущий от Чемашихи в реку, „не в себе".

  Ручей стал шумным, вода неслась как-то прыжками. Анисья знала, что после такого бешенства ручья через день, через два вскрывается река. Дома она заявила Тихону твердо и точно: через два дня будет ледоход и плотину следует немедленно к этому подготовить.

  Тихон только ухмыльнулся и ничего не ответил.

  Анисья бросила на него порицающий взгляд.

— Как хочешь... Было бы тебе сказано, — проговорила она, недовольная заносчивостью мужа.

— Ты там в колхозе руководствуй, а насчет реки и мельницы меня учить погоди,— сказал Тихон и опять заухмылялся.

  На этом разговор и был закончен.

  Тихон не согласился с женой потому, что не хотел подчиниться ее воле и потерять в себе чувство превосходства. Наперекор ей он решил, что река вскроется позже по той примете, что мельница „не вздрагивает" — значит, напора воды еще нет.

— Председателем стала, так уж думает, что все видит, все знает,— говорил он мысленно, и чтобы доказать, что он ни во что не ставит ее предположения, оба дня не притрагивался к плотине. С затаенной тревогой он ждал исхода этих двух дней, не переставая убеждать себя, что его срок правильнее.

  На третий день, после полуночи, мельница неожиданно крякнула и затряслась. Анисья толкнула мужа ногой,

 — Слышишь, что Кузька делает?

  Одно мгновение Ершовы лежали молча, вслушиваясь.

  В посуднице дребезжали чайные блюдечки.

Анисья приподнялась на локоть:

— Что? Говорила я тебе!..

  Тихон вскочил, сунул ноги в валенки, накинул на себя полушубок и без шапки выбежал на волю. Река глухо неистовствовала в тесной загородке плотины. Под напором воды плотина стонала, как придавленное тяжелым грузом живое существо.

Резкий и теплый ветер. вздыбил волосы на голове Тихона, распахнул шубу, толкая его назад.

  Тихон мелкими шагами вбежал на обледенелую плотину и отчаянным напряжением всех сил открыл первый щит. И в ту же минуту бурая льдина, невидимая в темноте, незаметно подползла к Тихону и толкнула его на край плотины. Вскочив, он бросился назад и, прыгнув на льдину, ринулся к берегу, но вновь поскользнулся и упал. Льдина вздыбилась и с треском раскололась. На один миг он увидел полу распахнувшейся шубы и воронку бурлящей воды, которая дохнула ему в лицо страшным холодом. Потом все померкло...

  Анисья спокойно ждала его пять-десять минут и потом сразу встревожилась. На плотине все затихло. Тихон не возвращался и не подавал голоса. Было ясно, что с ним что-то случилось недоброе. Анисья быстро собралась и вышла. На плотине Тихона не было. Сердитая, резвая река разворотила плотину и все еще не могла успокоиться: шумела, ворчала, колола льдины.

  Анисья закричала громко и призывно. Она сбежала с плотины и вгляделась в крутой водоворот. Вода неслась кипящими валами, шумно перемалывая льдины.

— Ти-хо-он! — в отчаянии прокричала Анисья.

  Ощутив холод налившейся в полусапожки воды, Анисья очнулась и побежала дальше, не зная куда и зачем. Она бежала берегом, вглядываясь в темноту, готовая каждую минуту броситься на помощь.

  Анисья уже не замечала, что полусапожки ее полны воды, что она сама может сорваться с берега. Она забыла о себе.

— Ти-и-ша!..

  Впереди, подле берега, как-будто показалась на минуту голова Тихона и опять скрылась. Анисья вгляделась пристальнее. Опять показалась голова и опять скрылась. Что за наваждение? Наконец, Анисья поняла: вода то на миг отступала, то опять заплескивала голову мужа.

  Река, смахнув Тихона с плотины, провернула его в бешеном круговороте водопада и, затихая на разливе, выплеснула на пологий берег.

  Анисья почти на руках принесла мужа в избу, раздела, его, окутала шубами, поила чаем, растирала грудь, возилась с ним до рассвета.

— Не зря, видно, эту речонку Кузькой зовут, — очнувшись, глухо сказал из-под шубы Тихон,— подкузьмила она меня.

— Ты сам себя подкузьмил, — набросилась было на него Анисья, но тут же остановила себя и добавила тихо, озабоченно: — Ну, ладно, не тревожься... отлеживайся.

  Вечером Тихон встал, покашливая и поеживаясь от колотья в боку. Из колхоза Анисья в этот день вернулась пораньше, тревожась за здоровье мужа.

— Плохо? — участливо спросила она, снимая платок с головы.

— Пройдет. Раздышусь, — пробурчал Тихон. Через некоторое время, убедившись, что Тихон на самом деле чувствует себя лучше, она сказала жестко и значительно:

— Придется тебе записать деньков десять за этот недосмотр. Плотину прорвало... Очень большой убыток... На правлении обсудим...

  Тихон промолчал и сконфуженно отвернулся.

  Через несколько дней он вышел на реку посмотреть, какая починка потребуется плотине.

  Берега обсыхали. Ручьи притихли. Укротившаяся, теперь спокойная река была чем-то близка ему. Река умиротворенно входила в берега, как бы раскаиваясь в своем поступке. Правота жены в определении срока ледохода, а затем ее самоотверженность и теплая заботливость прорвали в душе Тихона косное чувство мужского превосходства и самолюбия, как река плотину. Солнце слепило глаза. От земли шел пар.

  На низком берегу, где стоял Тихон, обтаял прошлогодний капустник чемашинского колхоза. С капустных гряд тянуло прелью. Серело бесчисленное количество полусгнивших, обмытых полой водой, кочней. Издалека капустник походил на перевернутую исполинскую борону.

  На противоположном высоком берегу петряевские раскидывали навоз. Ветер перебирал лозины тальника и рябил воду. В поднебесье заливались наперебой десятки жаворонков. Тихон дышал жадно и глубоко. Он стоял, наслаждался встречей с весной, не торопясь осматривать плотину. Петряевские заметили его и кто-то из них крикнул задиристо:

— Э-эй!.. Жена оштрафовала!.. Анисья вас, видно, выучит!

 Тихон, чтобы лучше его было слышно, подбежал к воде и, размахивая руками, в ответ закричал:

— Ну, и пусть выучит... А красное-та знамя у нас будет. Отобьем!

С другого берега донеслось:

— Кишка тонка!..

 Охваченный гордостью за свою жену, Тихон не уступал:

— У Анисьи ничего не отобьется... Перегоним вас... Наше будет знамя!