Как она рисовала! Она рисовала, как богиня! Она и была богиня – загорелая, в маленьком черном купальнике, с гривой развевающихся на ветру золотистых, выцветших на солнце, волос, настоящая богиня, хотя, если сказать честно, богинь я никогда до этого не видел. Она сидела на крутом, испещрённом стрижиными норами, берегу перед этюдником и рисовала. Да нет, не рисовала – творила, как Бог творил свет и тьму, небо и сушу, так и она творила свои картины при помощи кистей и красок. По крайней мере, так тогда казалось мне, двенадцатилетнему пацану, впервые увидевшему «настоящего» художника.
Девушка училась в художественном училище в Перми, было лето, каникулы, она приехала в гости к тётке. «На этюды»,- сказала она.
[700x525]

Я влюбился сразу и безоговорочно, как только увидел эту золотоволосую богиню, идущую по берегу речки с маленьким, чуть измазанным красками фанерным чемоданчиком. Я подходил к ней, садился в сторонке, чтобы было видно, как она выдавливает из серых тюбиков краски, смешивает их на дощечке, потом делает мазок на холсте, потом ещё и ещё. И вдруг на нём из этих беспорядочных, совершенно непонятных мазков появлялись берег речки с наклонившимися над ней ивами, две лодки, привязанные к этим ивам длинной цепью, маленький мостик, где женщины полощут белье, подёрнутая мелкой рябью с солнечными бликами вода. Это было чудо! Мы разговаривали, точнее, говорила она, рассказывая мне про композицию, пропорции, про цветовую гамму. Она говорила со мной как с равным, хотя ей было восемнадцать, и я был горд этим, мне казалось, что она тоже любит меня. Потом она шла обедать, я нес её этюдник, как верный оруженосец оружие, а потом шел домой, переполненный счастьем, что вот всё так просто и хорошо у нас с ней происходит. А потом я рассказал о ней своему старшему брату, рассказал с восхищением и восторгом, как только мог, чтобы он тоже понял, какая замечательная есть у меня подруга-художник. Он – понял и на следующий день появился на речке в тот момент, когда она заканчивала свой очередной этюд. Мой старший брат тоже неплохо рисовал. Карандашом. Он мог рисовать даже портрет Ленина, что в ту пору не многие отваживались делать. Он – отваживался. Он вообще был очень отважный парень, мой старший брат. Они сразу нашли общий язык на почве рисования и живописи, обсуждали, как лучше показать тени и свет, где выбрать место для очередного этюда. Вечером, после кино, мы гуляли втроем, на следующий вечер – тоже. А на следующий вечер он стал прогонять меня домой, я не хотел, мне было интересно с ними, но, что было самое возмутительное, она не возражала, чтобы я шёл домой, а не гулял с ними, как это было раньше. Так мы и гуляли, я, конечно, уходил, а утром спрашивал у брата, что да как, он отшучивался без подробностей. Я не очень ревновал, мне было даже приятно, что богиня дружит с моим братом, а не с кем-то из посторонних парней, в общем, я, можно сказать, очень приветствовал эту их дружбу.
А потом был август. Брат работал в две смены и часто не мог прийти вечером, мы гуляли вдвоём. И перед её отъездом он тоже не пришёл. После фильма я проводил её до дома тётки, она вынесла что-то большое, упакованное в обёрточную бумагу, и попросила передать брату. Потом обняла меня крепко-крепко: «спасибо, тебе, милый-милый Серёжка за всё и до свидания» и ушла. Мне показалось, что она заплакала. Я шёл домой с этим свертком и тоже плакал от обиды, от того, что такие хорошие, одинаково близкие мне люди, не могут нормально ладить друг с другом и доводят друг друга до слёз.
На следующий день она уехала. В свёртке, который мы с братом развернули, была картина с надписью на обороте: «Володе на память. Мой первый этюд. Валентина». А на холсте были те самые ивы, склонившиеся над водой, две лодки, мостки, с которых женщины полощут белье, вода с рябью и солнечными бликами. Та самая картина, с которой всё началось
Больше Валентину я не видел. Брат служил в армии, потом женился, потом развёлся, потом опять женился… Картина была где-то у бабушки в чулане. Почему я не забрал холст тогда, не знаю. Потом был пожар, бабушкин дом наполовину сгорел. Этот пожар спалил многое из нашего детства… Дом восстановили, а через пару лет, как-то между делом, я спросил про картину у брата, не сохранилась ли, и нельзя ли мне её забрать. «Ну, о чём ты, Серёга»,- тихо сказал он, и я понял, что она тоже сгорела. Хотя до сих пор не уверен в этом. Теперь уже не узнать. Брата нет, а кроме него сказать не кому.
Мне иногда снится эта речка, ивы над водой, лодки и мостик, где женщины полощут белье. И золотоволосая богиня Валентина на высоком берегу, усеянном норами стрижей, рисует свой первый этюд…
©3Т