Сходили в субботу в Люксор на новый фильм моих любимых уже братьев Коэнов.

Что могу сказать? В Люксор больше не пойду - очередь на каксу, какой не в одном к/т я не видела, очеедь за поп-корном (естесссно), очередь на вход в зал (!). Я не знаю, мож в нашем гетто народ ходит только в Люксор, или, может,  народ за две недели не успел насмотреться "После прочтнеия...", или ещё что-то. Но в любом случае, как минимум три фильма, идущих одновременно в трёх из шести залов - это легко предсказуемое огромное скопление народа...

Ну ладно. О фильме. Как всегда у Коэнов, жанр а-ля чёрная комедия.  Но такая, что обхохочешься. Юмор специфический, но сделать так, чтобы при убийстве в упор "Брэдика Питика" весь зал до слёз ухохатывался - это сильно! 

Два моих нелюбимых актёра - Питт и Джордж Клуни тут блистают. Питт, которому уж, наверное, сороковник, блестюще играет молодого придурошного пацана, Клуни - вообще по сюжету кадр ещё тот, оч специфичная роль. 

Достаточно ещё добавить, что в фильме играет всегда-восхитительный Малкович, очень смешная тётя-тренер-по-физкультуре-с-целью-всей-жизни-сделать-липосакцию-..опы-которая-в-реальной-жизни-по-слухам-жена-старшего-Коэна, да и вообще, что фильм реально очень смешной и без лишнего апломба - думаю, возьмёте на заметку.

 Хорошее настроение после просмотра гарантировано.

Ну и ещё, то, что я не буду сжигать после прочтения. Дочитала, наконец, Иосифа Бродского, по давней рекомендации давнего знакомого. Понравилось. Местами. Иногда очень уж мудрёно, аки теперешний Шевчук - слишком метафорично. А местами вот так:

ЭЛЕГИЯ 

Подруга милая, кабак все тот же.
Все та же дрянь красуется на стенах,
все те же цены. Лучше ли вино?
Не думаю; не лучше и не хуже.
Прогресса нет. И хорошо, что нет.

Пилот почтовой линии, один,
как падший ангел, глушит водку. Скрипки
еще по старой памяти волнуют
мое воображение. В окне
маячат белые, как девство, крыши,
и колокол гудит. Уже темно.

Зачем лгала ты? И зачем мой слух
уже не отличает лжи от правды,
а требует каких-то новых слов,
неведомых тебе - глухих, чужих,
но быть произнесенными могущих,
как прежде, только голосом твоим.

1968

  * * *

  ... Страстная. Ночь.
  И вкус во рту от жизни в этом мире,
  как будто наследил в чужой квартире
  и вышел прочь!
  И мозг под током!
  И там, на тридевятом этаже
  горит окно. И, кажется, уже
  не помню толком,

  о чем с тобой
  витийствовал -- верней, с одной из кукол,
  пересекающих полночный купол.
  Теперь отбой,
  и невдомек,
  зачем так много черного на белом?
  Гортань исходит грифелем и мелом,
  и в ней -- комок

  не слов, не слез,
  но странной мысли о победе снега --
  отбросов света, падающих с неба, --
  почти вопрос.
  В мозгу горчит,
  и за стеною в толщину страницы
  вопит младенец, и в окне больницы
  старик торчит.

  Апрель. Страстная. Все идет к весне.
  Но мир еще во льду и в белизне.
  И взгляд младенца,
  еще не начинавшего шагов,
  не допускает таянья снегов.
  Но и не деться
  от той же мысли - задом наперед -
  в больнице старику в начале года:
  он видит снег и знает, что умрет
  до таянья его, до ледохода.

1970

* * *

Я вас любил. Любовь еще (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски;
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчивость. Черт! все не по-людски!
Я вас любил так сильно, безнадежно,
как дай вам Бог другими --- но не даст!
Он, будучи на многое горазд,
не сотворит - по Пармениду - дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться - "бюст" зачеркиваю - уст!

1974

* * *

Всегда остается возможность выйти из дому на
  улицу, чья коричневая длина
  успокоит твой взгляд подъездами, худобою
  голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
  На пустой голове бриз шевелит ботву,
  и улица вдалеке сужается в букву "У",
  как лицо к подбородку, и лающая собака
  вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
  Улица. Некоторые дома
  лучше других: больше вещей в витринах;
  и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
  то, во всяком случае, не внутри них.

1976

  * * *

Я был только тем, чего
  ты касалась ладонью,
  над чем в глухую, воронью
  ночь склоняла чело.

  Я был лишь тем, что ты
  там, снизу, различала:
  смутный облик сначала,
  много позже - черты.

  Это ты, горяча,
  ошую, одесную
  раковину ушную
  мне творила, шепча.

  Это ты, теребя
  штору, в сырую полость
  рта вложила мне голос,
  окликавший тебя.

  Я был попросту слеп.
  Ты, возникая, прячась,
  даровала мне зрячесть.
  Так оставляют след.

  Так творятся миры.
  Так, сотворив их, часто
  оставляют вращаться,
  расточая дары.

  Так, бросаем то в жар,
  то в холод, то в свет, то в темень,
  в мирозданьи потерян,
  кружится шар.

1981