Ей двадцать восемь лет, она уже вполне во власти
привычек, коим грош цена.
Она не в силах не любить собак, цветы и сласти,
зато в объятьях холодна.
Красы не много в ней, хотя черты чисты и хрупки,
но меркнет даже то, что есть, -
от нераденья, от зевка, от телефонной трубки,
от неуменья встать и сесть.
Людских законов не ценя, она в усердье милом
блюдет «законы» Божества.
При этом ближнему вредит с религиозным пылом
и полагает, что права.
Вопрос нехитрый ей задав при ординарной встрече,
не жди простого «да» иль «нет»:
она из тех, кто предпочтёт членораздельной речи
полумычанье-полубред. Пою о ней, когда, раздевшись,
как и должно летом, на берегу или в лесу она спешит
покрыться тем ненатуральным цветом, который мало ей к лицу.
Пою о ней, когда зарывшись в шубу, как в берлогу,
по мостовым родных трущоб январским днём она идёт,
заняв собой дорогу: все люди, падайте в сугроб!
Но тут, быть может, кто-нибудь из оппонентов строгих
воскликнет с пеной на губе: «Да кто же, кто сия модель твоих словес убогих?
И кем приходится тебе?» А я отвечу, словно я не я и хата с краю,
как подобает рифмачу: «Побойтесь Бога, я её не только что не знаю,
её и знать я не хочу!» О чём, зачем, к чему... пускай решает сам, кто слышит.
Решит - и будет в барыше. Бумага терпит, карандаш скрипит, контора пишет. Душа тоскует о душе.