Сори, что песни старые, но то было на самом деле (в смысле кроме токов)

Глава 2.

«А вот теперь сиди и слушай,
Он не желал ей зла,
Он не хотел запасть ей в душу,
И тем лишить её сна,
Он приносил по выходным ей сладости,
Читал в её ладонях линии,
И он не знал на свете большей радости,
Чем называть её по имени.

Ей было где-то 36,
Когда он очень тихо помер,
Ей даже не пришлось успеть,
В последний раз,
Набрать его не сложный номер.
Но, в первый раз несла она ему цветы,
Две ярко белых лилии,
В знак, что более никто, кроме него,
Так, не называл её по имени.

И было ей, 76.
Когда её самой не стало.
Нет, не страшила её смерть,
Скорей, она о ней мечтала,
Бывало, знаете ли, сядет у окна,
И смотрит, смотрит в небо синее,
Дескать, когда умру, я встречу его там,
И вот тогда, он назовёт меня по имени.

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
Хотя, что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке и свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени»

Вот такой была моя первая песня. Я уже пела её ранее, так что слова вспомнила легко. Правда, не мой контингент. Но надо же Сергей Иваныча уважить. Где-то на середине песни я заметила ребят из группы. Билл сидел и с внимательным видом смотрел на меня, а Густав с несчастным видом что-то шептал ему на ухо.
Ну, что, вот и снова моя очередь петь.


Hаша с ней основная задача –
Hезастуканными быть на месте.
Явки, пароли, чужие дачи,
И дома надо быть в десять.
Она прячет улыбку и слёзы,
Она редко мне смотрит в глаза.
Мы спешим разными дорогами
Hа один вокзал.

В тайниках ледяного сердца
Спрятан очень большой секрет,
Как одна короткая встреча
Затянулась на несколько лет.
Среди сотни общих знакомых
И десятка фальшивых друзей,
Она делает вид, что смеётся,
Я стараюсь не думать о ней.

Припев:
Мы могли бы служить в разведке,
Мы могли бы играть в кино.
Мы, как птицы, садимся на разные ветки
И засыпаем в метро.

Это мы придумали «Windows»,
Это мы объявили «дэфолт».
Hам играют живые «Beatles»
И стареющий Эдриан Пол.
Hаши матери, в шлемах и латах,
Бьются в кровь о железную старость.
Hаши дети ругаются матом;
Hас самих почти не осталось.

Припев.
От «Алтуфьево» до «Пражской»,
Лишь на первый взгляд далеко.
Мы везём московские тайны
По секретным веткам метро.
Hе найдя подходящего слова,
И не зная других аккордов,
Мы теряем друг друга снова
В бесконечности переходов.

И тут же сразу следующая. Самая сложная, я её-то практически не помню.

Детство босоногое моё, помнит,
Как пекло от раскалённых крыш, в полдень,
И весенний ветер надувал, парус,
Пахнущей морями простыни,
У меня под майкой голубок, белый,
Я с утра сменял его на свой, велик,
Ох, и будет дома нагоняй, только,
Нет меня счастливей в эти дни.
Припев:
Там, там, высоко, над землёю, кружит стая,
Если смотреть наверх, кружится голова,
И мне так легко, словно, это, я летаю,
И рядом только неба, синева.

Первая несмелая любовь, Оля,
До рассвета вечер выпускной, в школе,
Голуби, которых я поднял в небо,
Губы, чуть солёные от слёз.
И, казалось, будто, в вышине, синей,
Птицы, написали, мне, её имя,
Чтобы эту память о любви, первой,
Я с собой, как ладанку пронёс.

Припев.
Вот уже роняет жёлтый лист, осень,
Укрывает бережно земли, просек,
Старые привычки бережёшь, свято,
Мелочи, приковывают взгляд,
Но, когда тоскою защемит, сердце,
Я спешу на встречу со своим, детством,
Поднимая, в небо, голубей, белых,
Словно, много лет тому назад.

Я закончила петь и увидела Билла, который поднимался на сцену. Удивительно, он был с цветами, ярко белые лилии. Интересно, где он их так быстро достал.
- Ты очень хорошо поёшь, - сказал он, подавая мне цветы, когда я спустилась со сцены.
- Спасибо, но ты лучше.
Билл лишь только усмехнулся. Да, я не верю. Я, вот так спокойно иду со своим кумиром по папочкиному дворцу, в папочкин же кабинет. Дур-дом.
Войдя в кабинет, мне открылась довольно интересная картина.
Начнём с нашего обожаемого Густава. Тот, добравшись до тортика, от которого практически ничего не осталось, доедал это то, что практически ничего не осталось.
Да, видимо их продюсер Девид их совсем не кормит.
Георг сидел на диване и заигрывал с сидящей там же Светой. Точнее она с ним, а он в меру своих познаний русского, коих и вовсе не было, отвечал ей. Хотя это нельзя назвать тем же.
Но, вернёмся к Густаву. Всё-таки, мне больше всего на данный момент было жалко именно его. Доедая тортик, он пытался перевести Георгу то, что сказала Света. Причём, Светин русский Густаву, почему-то был не понятен. Хотя, я даже знаю почему. Просто, некоторые выражения не переводятся на немецкий. Да и вообще ни на один язык. Такие непечатные выражения в лексиконе у Светки и преобладали.
Так что, честно было жалко Густи.
Далее.
За папочкиным столом вальяжно развалился Том и что-то пытался понять в документах, стоит заметить, что вид у него был очень заумный, узнав потом, что он читал, мне его стало по-настоящему жаль (часто я всех жалею). А читал он «Теорию и практику Фен-Шуя, достичь полной гармонии со своей Ци». Интересно, как скоро он достигнет гармонии. Это я вчера с Инета скачала. И папочке приказала изучить, дабы знать, что ему придётся менять в нашей квартире. Кстати, дома у меня есть несколько книг по Фен-Шую. Но координально изменить квартиру, или, на худой конец комнату, мне не позволяют. Ну, да, вернёмся к Тому. Что самое поразительное, он понимал всё, что в ней написано, конечно, не без помощи Густава.
- О, Билл! – воскликнул он, когда мы вошли.
- Так, люди, вы как хотите, а я домой, - сказала я по-английски (дальше говорю только на игнлише).
- Точно, забыл сказать, мы сейчас к тебе домой едем. Твой папочка договорился с Девидом. Нам ночевать негде. А в гостиницу я сказал, что мы не хотим. Правда, Билл? – не отрываясь от документа, так ему Фен-Шуй понравился.
Билл посмотрел на меня:
- Конечно.
- Ага, - поддакнул Густав, закончивший поглощать предназначенный для нас тортик.
- Ну, тогда, поехали, - сказала я, застёгивая куртку.
- Ага, - подвёл за всех итог Густав.