Предположения о том, к чему бы это все и где первоисточник, вместе с разноцветными тапками принимаются.

Петли не смазывали достаточно давно, чтобы они визжали как ненастроенная скрипка.
Сдерживаю крик: «Стучаться не учили?!» - но на лице, видимо, и так все написано. Еще одно слово – и…
- Пойми же, как… - сразу с порога. С такой злобой сказать это не каждый сумеет. Да, мой вид не испортил эмоциональный настрой, ах, как жаль.
- И что?! Мне не настолько интересно слушать эти выкладки, - стараюсь цедить сквозь зубы. Может быть, будет полезно для чьих-то вывернутых мозгов. –  Все не настолько плохо, а если вдруг, то ты знаешь, у тебя в верхнем ящике стола отцовский пистолет, - я говорю без тени насмешки. – Только… Продай пистолет. И… сходи в театр, в филармонию, напейся в кабаке и познакомься с юной шлюхой, в конце концов! – хочется кричать, но пока что я как-то держу себя в руках. Или это только кажется? – Гуляй с ней по проспекту, купи ей красивое платье, а, может быть, она еще и на чем-нибудь играть умеет? Да, она будет играть тебе на скрипке  какого-нибудь Штрауса или Моцарта, а ты будешь преклонять перед ней колени и целовать ее руки как кому-то неизмеримо высшему. Да, а когда у тебя деньги закончатся, она уйдет искать себе более богатого попутчика. Тогда уже и… доставай откуда-нибудь пистолет… вешайся… прыгай с моста… только вот… Я же не вешаюсь! Не прыгаю, не травлюсь и не стреляюсь! Что ты знаешь, кроме того, что я вас всех, якобы, сто лет назад продала за какие-то гроши? Кроме того, что теперь постоянно грызусь со всеми вами?! Ничего! А ведь!.. – понимая, что захожу в слишком личное, я обрываю речь и перевожу дыхание. На маячащем у двери белом лице изображен испуг. Я усмехаюсь и продолжаю дальше: - И ты думаешь, я одна такая? Посмотри вокруг. Посмотри! Мы уже давно перецеловали руки нашим шлюхам, и сколько подобных им у нас впереди вместе с концертами, кино, театром и виолончелистками на улицах… И мы все еще живем. Можешь поручиться, что твой… сосед по комнате не такой? А на моем лице это написано? – хочется не то говорить совершенно серьезно, не то улыбаться, и от монолога веет вопиющей неискренней недосказанностью. – Убирайся! Вон! – нервы сдают, голос срывается. Сейчас я сниму что-нибудь острое со стены и, если сумею избежать соблазна проколоть им, если не свою грудную клетку, то ладонь, отправлюсь в ближайший ломбард. Может быть, после удастся выкупить. А потом – в кафе через пару кварталов. Алекс так играет на рояле, что плакать хочется и без спирта… Если это пернатое чудо все-таки последует моему совету, даже не буду знать, могла ли я позволить себе этот срыв. Но что я могу здесь сказать?! Я в порочном круге. И дай Бог мне из него когда-нибудь выйти.