Почему-то вспомнился Зощенко:
"...Вдруг, не доезжая Жмеринки, кто-то в темноте как дернет меня за ногу.
Чуть,
ей--богу, не оторвал... Я как вскочу, как хлопну вора по плечу. Он как
сиганет в сторону.
Я за ним с верхней полки. А бежать не могу.
Потому сапог наполовину сдернут -- нога в голенище болтается.
Поднял крик. Всполошил весь вагон.
-- Что? -- спрашивают.
-- Сапоги,-- говорю,-- граждане, чуть не слимонили.
Стал натягивать сапог, гляжу -- чемодана нету. Снова крик поднял.
Обыскал
всех пассажиров -- нету чемодана. Вор-то, оказывается, нарочно за ногу
дернул, чтоб я башку с чемодана снял.
На большой станции пошел в Особый отдел заявлять. Ну, посочувствовали
там, записали.
Я говорю:
-- Если поймаете, рвите у него к чертям руки.
Смеются.
-- Ладно,--говорят,-- оторвем. Только карандаш на место положите.
И действительно, как это случилось, прямо не знаю. А только взял я со
стола
ихний чернильный карандаш и в карман сунул.
Агент говорит:
-- У нас,-- говорит,-- даром что Особый отдел, а в короткое время
пассажиры весь прибор разворовали. Один сукин сын чернильницу унес. С
чернилами.
Извинился я за карандаш и вышел. "Да уж,-- думаю,--у нас начать руки
отрезать, так тут до черта инвалидов будет. Себе дороже".
А впрочем, чего-нибудь надо придумать против этого бедствия..."

А мне вспомнился Лев Толстой ("Хаджи-Мурат"):

"Свойство чиновников состояло в том, чтобы красть, его же обязанность состояла в том, чтобы наказывать их, и, как ни надоело это ему, он добросовестно исполнял эту обязанность.

- Видно, у нас в России один только честный человек, - сказал Николай..."