Зимой пошли с сыном на горку. Погода отличная, мороз, ясно. На горке все кишит. Малой катается, я набегавшись, стою у подножья, глазею. Зима снежная была, так что от лавочек, расположенных в скверике, виднелись лишь спинки, а седушки почти полностью скрыло. В какой-то момент обратил внимание, что в моем направлении с горы лихо катится женское тело. Но до меня не докатилась, плотно уткнувшись спиной в торец едва выступающей из сугроба скамейки. Тут же последовало дежурное “епт”, секундное молчание и громкое причитание, перерастающее в вой. Возраст дамы, ввиду ее спортивного облачения, я сразу определить не смог, а потому какое-то время замешкался, пытаясь распознать, крик ли это боли, либо подростковое, рисованное горлопанство, призванное привлечь абы какое внимание. Оказалось - первое. Нагнувшись над женщиной, обнаружил, что она примерно мне ровесница, и дело было худо. Кричать ей становилось все труднее, неподдельная гримаса скривила ее лицо, боль сковала и тело, и голосовые связки. Тетка лишь шептала и взвизгивала при малейшей попытке шевельнуться. Постарался выведать чем конкретно стукнулась, попросил пошевелить ступнями и пальцами ног, – смогла, значит позвоночник цел. Постепенно она стала привыкать к боли, охи стали сменяться членораздельной речью. Я тем временем попросил окруживших нас сочувствующих найти картонок и потихоньку подсунул их под тетку, чтобы не застудилась. “С кем пришла, где ребенок?” – спрашиваю. “Вон дочки бегают”, – говорит. Их оказалось двое, младшей лет 10, старшей примерно 12. На стоны матери и оклики толпы они лишь на полсекунды обратили взгляды в ее сторону и продолжили безмятежно резвиться. Поразила не кратковременность взглядов (увлекшись, детки могут не сразу правильно сориентироваться) , а то что было в этих четырех глазках, – абсолютная пустота. Вообще ничего. Я такого никогда и не встречал ни досады, ни сочувствия, ни обиды, ни испуга, ни хоть какой-то заинтересованности. Мне кажется, что даже взгляд замороженной рыбы более выразителен. Дальше – больше, откуда ни возьмись появилась младшая сестра потерпевшей, упала рядом с ней на колени и стала истошно вопить буквально следующее: “Что же это, как же так, ты ведь меня теперь ненавидеть будешь. Проклянешь меня за то, что привела тебя на эту горку ебаную. Знать меня больше не захочешь. И на хуя я только тебе предложила? Теперь ты думаешь, что угробить тебя хотела. Скажи будешь ненавидеть меня...” И дальше в том же духе, срываясь на остервенение, сестричка требовала от пострадавшей признания в ненависти. Явно это был крик отчаяния, будто перед прогулкой, в семейном кругу, сестра обещала уступить ей львиную долю наследства, а теперь, после травмы, договоренность могла нарушиться. Вскоре мы увидели и мужа, стало несколько спокойней. Он шуганул сестричку, и хоть сам только нервно и потерянно курил, иногда огрызаясь на зевак, но его поведение было наиболее конструктивным, в сравнении с остальными членами семейства. Достаточно оперативно прибыла скорая, вызванная кем-то из гуляющих. Недовольные и неопрятные тетки-фельдшеры распорядились не галдеть, а погрузить пострадавшую на жесткие носилки. Как обычно водитель показал мастер-класс безучастности, даже не помог закрыть заклинивающую дверь своей кареты. Муж поехал на своей машине следом, а сестра куда-то пропала из виду. Дочки так и катались на горке за все время не подошли ни к матери, ни к кому-либо из родственников. Надо сказать, что и мамочка упомянула о них только, когда я спрашивал, больше ни разу.

В жару, выдавшуюся минувшим летом, многим становилось не по себе. Не стала исключением и бабушка, обнаруженная мною, бессознательно лежащей на раскаленном тротуаре. Капельки болезненной испарины искрились на лбу, розовая слюна, стекая по щеке из приоткрытого рта, смешиваясь с асфальтной пылью, перепачкала лицо неаппетитной кашицей. Пощупал пульс, - угадывался. Бабулька тщедушная была, и мне не доставило сильных хлопот, переместить пенсионерку головой в тень и соорудить подушечку из ее же сумки, хрустевшей пустыми пивными банками. “Там девушка побежала уже домой, скорую вызывать”, – вдруг услышал я голос молодого человека, появившегося из спасительной тени палисадничка. Оглянулся, а в тени прятались еще несколько свидетелей удара, случившегося с бабулькой. “Чего же, – спрашиваю, – не накрыли хоть голову ей?” Парень чуть смутился и промямлил, что-то про скорую, которая должна вот-вот появиться, потому что девушка уже минут пять как убежала.
– А что с мобильного не позвонили? – поинтересовался я.
– А у нас не получается.
– 112 пробовал?
– Нет, только 03 и вот еще 911 пытаюсь.
Дальше все пошло по традиционному сценарию. Коль появился кто-то возле пострадавшей, тут же собирается кучка готовых помочь. Нашлась и дамочка знакомая с азами медицины. Она и довела до нас, что это эпелептический припадок, никаких серьезных мер сейчас принимать не надо, просто спокойно подождать. Судя по всему, была права. Появилась и бегавшая домой к телефону девушка. Хрупкотелая и сердечная, с переживающим, но не испуганным взглядом. Думаю, она даже матом не ругнулась, когда в спешке ключ не входил в замочную скважину. Суета нарастала - советы, истории, вздохи. Попросил у мед-грамотной тетки платок, она протянула мне салфетки. Вытер слюну со щек бабульки, и все дивился феномену стадной отстраненности (когда человек одиноко лежит), переходящей в стадное же, несколько назойливое, милосердие (когда на упавшего обращаешь внимание). Прибывший на место доктор на первый взгляд внушал доверие. Уверенный, крепкий, подтянутый мужчина лет 50 с очень уместной проседью, вызывающей доверие и расположение. Но подойдя к бабушке он не лучшим образом преобразился. Ни четкого слова, ни вопроса, только бессвязные обрывки, сопровождаемые растерянно-улыбающимся взглядом и неуверенной жестикуляцией. Он был похож на действующего полковника, попавшего в группу детского сада, – вроде и умилительно, но чем занять и как управлять – без понятия. А пенсионерка чуть оклемалась, села с помощью прохожих возле носилок и недоверчиво озиралась, пытаясь понять суть произошедшего, и крепко прижимая сумку к груди. В сидячем положении она казалась уже не бабулькой, а скорее, пожилой женщиной. Только несколько запущенной, даже юбка наизнанку была одета. И алкоголем, очевидно, не брезговала. Думаю, не так давно ее жизнь прижала до собирания пустых банок. Потому в глазах вместо признательности были недоверие и злобливость, что все мы стали свидетелями ее жалкого положения, с которым она сама еще не свыклась окончательно. Но все же удалось уговорить неблагодарную воспользоваться профессиональной помощью. Паренек взял за ноги, мне достались подмышки – мокрые, но абсолютно без волос (неужели бреет), поместили на носилки, отнесли в машину, разошлись.

И последняя, совсем коротенько. Осенью, по первым бесснежным заморозкам, решили пробежаться с малым. Вернее, я бегом, он на велосипеде. Сбоку, между домов, на детской площадке промелькнули фигуры лежащих тел. “Разворачивайся, – говорю отпрыску, – давай взглянем, может помочь надо”. Подойдя ближе, застали молоденькую пару, лет по 18-19. Паренек шевелился и даже умудрился сесть. А вот девушка лежала неподвижно “крестом”, широко распластав руки. Ее остекленевшие глаза были направлены в небо, только взгляда в них не угадывалось. Жутковато, поэтому, приложил два пальца к ее шее, пока спрашивал у юнца что же случилось. С пятой попытки он смог вымолвить, что мол прикалывается подруга. Не внушала мне доверия его точка зрения. Девица красивая была, прелесть молодости ее лица только-только, почти неуловимо, начинала тесниться бабским налетом. А вот фигурка была уже подзапущена. Низко посаженные джинсы едва сходились внизу живота, выпуская верхнюю кромку лобкового пушка. Курточка и свитер задрались до сисек, обнажив упитанный рыхлый живот. Больше того, весь он был покрыт какими-то струпьями и трещинами, чем-то напоминая иссохшую почву. Наверное, отголоски неудачного летнего загара, а может еще что, не знаю, но к близости точно не располагало. Явно, что в трезвом сознании барышня бы не выставляла себя с такой стороны. “Замерзнет так, спину застудит, – говорю кавалеру. – Снимай куртку, я ее подпихну под подружку твою”. Нехотя послушался. Я начал проделывать задуманное, девушка безвольно повернулась на бок, поджала колени, наполовину оголив ягодицы. Тут же холодный осенний ветерок погладил их, несколько разбередив в хозяйке сознание. Это внушало оптимизм. Естественно, она поняла нелицеприятность своего положения, и попыталась его исправить. Уперлась локтями в мерзлую землю, а задницу задрала кверху, надеясь встать на ноги. Но для ее вестибулярного аппарата такие трюки были еще не под силу, поэтому замерла она раком посреди детской площадки, дав прохожим возможность насладится белизной девичьей попы. Поднять ее за шиворот или, обхватив в охапку, у меня получалось плохо. Молодуха выскальзывала из одежды, я даже испугался, что и грудь скоро покинет чашечки несвежего лифчика. Алкоголем от них не пахло, банок с пивом или коктейлем я тоже не приметил, и раздосадованный безуспешностью попыток приведения девушки в приличную позу, позволил себе фразу “какой дрянью вы закинулись”. Это очень зацепило паренька, и он начал бычить, насколько ему позволяло состояние. Я огрызнулся, но обострять не стал. Подружке же тем временем удалось подняться и упереться ладошками в спинку скамейки. Он мог говорить, она – стоять. Все решилось благополучно.
Сказал сыну, чтобы усаживался на велосипед, двинулись дальше.