В колонках играет - Welcome

Все-таки я ее выложу. Первая часть моей трилогии, для тех, кто ее еще не читал.

Шкатулка

Был тихий весенний вечер, мы сидели на веранде, пили чай и разговаривали о приятном. Сам воздух вокруг был пропитан ощущением нежности и любви ко всему окружающему. Ощущение это складывалось из аромата роз, легкого дуновения ветерка и звездного неба над головами.
Беседа шла размеренно, неторопливо, и доставляла удовольствие как говорящим, так и слушателям, потому что в этот вечер и молчать было удивительно хорошо. Разговор шел о судьбе, случае и всем том, что могло быть с ними связано. Поскольку тема эта касается в некоторой степени всех людей, в беседе участвовали почти все, кто сидел за столом. Только Александра молчала и вдумчиво глядела в лицо каждого говорящего.
В свои шестьдесят она моложаво выглядела, и ясно было, что пару-тройку десятков лет назад она была красивой девушкой, а потом женщиной. И не просто красивой, а красавицей. Сейчас же шелковистая когда-то кожа приобрела морщинки, умудренные опытом глаза смотрели из-под четко очерченных бровей немножко грустно, как будто молча укоряя тебя в чем-то. Руки, на которых время и возраст решили отыграться, выдавали в ней старость, и сейчас были сложены у нее на коленях, как у примерной ученицы; длинные пальцы переплетены.
Она до сих пор сказала лишь пару фраз, которые следует отнести к отряду дежурных. Те же, кто с самого начала оживленно принимал участие в беседе, стали один за другим умолкать, поддаваясь спокойному и чуть печальному настроению природы.
Когда наступила первая продолжительная пауза, Александра заговорила, и ее бархатный, грудной голос оказался так созвучен с эти тихим, пахнущим розами вечером, что никто даже не среагировал на то, что в беседу вступил новый человек. Потому что не было желания реагировать. Хотелось только сидеть вот так, в мягком кресле, смотреть на едва мерцающие звезды, слушать перешептывание листьев и этот голос, повествующий о, пожалуй, самом важном, единственно важном в жизни его обладательницы. И Александра говорила, изливая в этом рассказе не только душу, но и все существо свое:
«Вот, вы говорите, дорогая Мария Алексеевна, что случайностей не бывает, и человек сам вершит свою судьбу, а, значит, должен быть в ответе за свои ошибки, потому как он это заслужил собственными деяниями. Послушайте, что я вам скажу, а потом повторите то же самое.
Довольно давно, когда я ходила и летала одновременно, то есть, когда мне было восемнадцать, я познакомилась с юношей. И с той первой встречи мы все время были вместе. Он читал мне стихи, сравнивал меня с красивейшими явлениями природы, а я плела для него венки из ромашек и пела, когда он дремал, положив голову мне на колени. Мы любили говорить друг с другом, еще больше любили вместе молчать, и одно знали точно: мы не могли долго по отдельности. Когда его не было рядом, мне становилось трудно дышать, возникало ощущение, что половину меня украли и увезли далеко-далеко. Об этом мы друг-другу не рассказывали, но я почти уверена, что он чувствовал то же самое. Мы любили уже год, когда ему срочно понадобилось уехать, и надолго. Он сказал мне об этом, когда мы гуляли по парку. Я еще подарила ему тогда глиняного голубя, над которым работала почти месяц. Когда он сообщил мне эту страшную новость, я…я не знаю, что на меня нашло, но я разозлилась и стала говорить ему неприятные вещи…он пытался меня успокоить, но в конце-концов не выдержал, вспылил и, разбив мой подарок о мощеную дорожку, ушел, ничего не сказав. Я пошла в противоположную сторону, рыдая, дома у меня случилась истерика, а на следующий день, забыв про всякую гордость, я пошла к нему, но опоздала…Я пришла полчаса спустя его отъезда. Но владелец квартиры, которую он снимал, сказал, что он мне кое-что оставил, и передал шкатулку красного дерева. Я принесла ее домой, еще поплакала…я с тех пор вообще часто плачу…шкатулку повертела так и эдак и пришла к выводу, что она декоративная. Поставила ее на полку. От него я с тех пор не получала ни письма, ни весточки…пару лет спустя встретила неплохого человека и по настоянию родных вышла замуж. Но половину себя все же назад не получила…так и живу…а шкатулка так и стоит. Ее многие пытались открыть, но безрезультатно. Я им не говорила о том, откуда она, просто просила помочь, но ни у кого ничего не вышло. Но не в этом суть…так, скажите, Мария Алексеевна, может ли быть такое, что лишнее слово, сказанное мною в тот вечер, так губительно повлияло на мою судьбу, мое счастье?»
Мария Алексеевна, с трудом высвобождаясь из пут внимательного слушателя, начала оправдываться, объясняя свою точку зрения. Правда, теперь ей уже и самой не хотелось казаться правой. Всем стало жаль Александру, эту несчастную женщину, живущую в достатке и, казалось бы, в довольстве, но без половины себя. Мне подумалось еще, что историю свою она поведала нам не для того, чтобы возобновить спор, а просто потому, что уже не могла хранить это внутри. Она надеялась заполнить образовавшуюся сорок с лишним лет назад пустоту с помощью чужого сострадания. Надеялась неосознанно, инстинктивно, но все же…почему он оставил ей пустую шкатулку? Мне вдруг страстно захотелось взглянуть на эту вещицу, и я, забыв о правилах хорошего тона, перебил говорящую, обратившись к хозяйке дома:
- Прошу прощения, а могу я увидеть шкатулку?
- Отчего ж? – усмехнулась она, так же, как и раньше, может, чуть более явно, с легким укором смотря на меня, - Манечка, - обратилась она к горничной, которая стояла неподалеку, а когда та подошла, сказала, - зайди в мою комнату и принеси оттуда красную шкатулку. Ты знаешь, где.
Пока горничная выполняла поручение, Александра заинтересованно глянула на меня:
- Что ж, думаете, что сможете открыть?
- Почему не попытаться? – пожал плечами я.
Тем временем, Манечка вернулась на веранду с темно-красной, будто сияющей от падающего на нее из дома света, шкатулкой, и поднесла ее сначала к хозяйке, а потом, по указанию той, ко мне.
С первого взгляда, а, после более тщательного осмотра, так уж точно, становилось ясно, что шкатулка и крышка, закрывающая ее, составляют собой единое целое, разъединить их нельзя, если только нет какого-нибудь хитрого механизма, выталкивающего дно или распахивающего боковую часть. Впрочем, это казалось мне маловероятным. Для порядка понажимав на инкрустацию, сделанную на верхней части, я задумался.
- Не так все просто, да? – с непонятным, горьким торжеством обратилась ко мне Александра, - ну-с, передайте шкатулку остальным, пусть тоже попробуют.
Я выполнил ее просьбу, а, пока загадочный предмет переходил из рук в руки, вспоминал рассказ в подробностях. В голову пришло единственное решение и, стоило шкатулке вновь попасть в мои руки, я воплотил его.
Вздохнув, чуть помедлил и, в не успевшем среагировать молчании, поднял шкатулку над головой, а затем, под всеобщий вздох, с силой ударил об пол.
Все замерло. Уют и теплое спокойствие уступили место полнейшей тишине. Казалось, даже ветер стих в эти минуты, а с ним и перешептывание листьев. На глазах у Александры выступили прозрачные слезы. У пары других женщин тоже.
В аккуратно развалившейся на четыре части шкатулке лежало письмо, написанное на пожелтевшем от времени листе бумаги красивым, размашистым почерком. Рядом с ним покоился такой же желтый билет на поезд, по дате сорокаоднолетней давности, и тут же, на боку, лежал неумело, но бережно склеенный глиняный голубок.