Написан мигом, на одном наболевшем дыхании.
Просто сильно хотелось, прибавилась усталость и тоска от долгого отсутствия у лошадей.
Никак не редактировался, не продумывался, не исправлялся.



На нос липко села толстая зелёная муха и я, слизнув её, ленивую и по-весеннему сонную, языком, захрустел ею на половинчатых зубах.
Челюсть тупо ныла, только за неделю в киселе воздуха денника и мокрой глине из испражнений и опилок стала мне отстранённа.
Я чрезмерно устал и бараном уставился в серую бетонную стену, упершись в свод рамки окна пегим лбом. Волоски чёлки застряли в досках подоконника, и я ощущал оттягивающуюся кожу совсем-совсем чуть.
Сквозь щели меж деревом и заляпанным стеклом серой струёй вкрадывался в ноздри сигаретный дым: под моим зарешёченным окном, на улице, там, проходя где до тренировочного манежа, я успевал обычно подивиться стати кобыл, но не испытать при этом более никаких чувств, да тухло заржать какому-нибудь очередному затюканному мерину, выпуская отравленный воздух из трухлявых лёгких - курили неприятные тяжёлые мужики, цокая о покрытия дороги шпорами, перебирая хлысты и перемывая кости выездковым лошадям.
"Вась, этого-то, тобианового, куда?" - отхаркиваясь, спросил кто-то.
По этой черте: любви к сплёвыванию узнал я местного доктора, мужика чёрствого, циничного, едко пахнущего хлоркой.
Кто-то скорбно вздохнул.
"Наше дело рубиться и не думать, вот и всё" - отрезал кто-то цитатой, выдохнув дым трубки, ароматный, даже показавшийся мне вкусным.
Тренер. Сука, давно возомнившая себя властителем, хотя и сам-то был мальчишкой под оком ФЕИ. Только мальчишкой высоким, увесистым, мощным, крепко сбитым и сильным на руку.
Эти мясистые ляжки, задница, и розовые, ухоженные руки сломали не одну волю, далеко не одну спину, челюсть и ногу.
Последний месяц регулярно, по шесть часов в день, ломающие меня…
Забивший вконец трепещущую ещё недавно в душе страсть, радость и желание как-то сойтись с человеком.
"Завтра приедут. Отпиаффился, скотина!"- чувственно, с горечью грядущего периода отсутствия теперь высоких оценок, пафосных статей и частых интервью – ведь сосунка ещё "выучить" надо, сделав из него морального урода уже в самом детстве – и жалостью к моей былой стати сказал он, пнув дворовый чурбак.
Интересно, эволюция предусматривала когда-то такой вот паразитизм человека за счёт, какой бы то ни было силы живого?
В телегах, на пашнях, ипподромах и аренах, над конкурными реечками и с выездковыми элементами.
Коровы ли, петухи ли, собак или лошади…
В работе или спорте…
Это достопочтенное "все равны" или пафосное "выживает сильнейший", или что?
Ведь все эти "забавы" мне безразличны.
Не нужно этих отговорок елозящих на моей спине девочек и мальчиков, что "лошади же нужно двигаться! Ведь ей совсем скучно в деннике!", какими пудрят они мозги всем, приходящим с колясочками мамочкам и бабушкам, держащим внучков за руки. И мамочки уверяются, трогаются этой "заботой" и уже пророчат своим детишкам будущее вот этих самых "защитников и любителей лошадей".
Удивительные они, эти люди.
В деннике рыдали мне в шею, причитая о своих трепетных чувствах, а потом долбили хлыстом по любому доступному месту.
А ты, видать, лошадиный Бог, всё-таки уязвимее пресловутого человеческого.
Или ты просто не такой сообразительный и всего-то очень доверчивый.
Ведь ты не учёл, что тот бог смекнёт об удобстве наших спин, о выносливости наших ног, красоте наших морд, и подаст своему двуногому подопечному идею об эксплуатации и направлении нашей силы в своё прибыльное русло.
Странно, что так сложилось. И я не согласен с такой ролью и быть снарядом не хочу.
Впрочем, больше уже и не буду.
Отдалённо ощутил похлопывание по крупу – к выходу стоял задом: свет коридора слепил глаза. Меня навязчиво просили повернуться.
Я медленно втянул воздух, силясь разобрать в аммиаке и перегаре оттенки чего-то другого. Закашлялся.
Потерял интерес, повёл ушами и не двинулся с места: тело казалось мёртвым и холодным.
Ног я не чувствовал вовсе, шея была тяжёлым недвижимым массивом, голова – гудящей машиной, в ушах пронзительно звенело до зубного скрежета, по скулам стекала кровь, от которой я уловил пару молекул запаха. Я очень плохо видел и решил нелогичным поворачиваться к человеку, чтобы удовлетворить его желания.
Звуки едва различались, голоса являлись эхом, шагов не слышно было вовсе.
Во мне пульсом работал инстинкт жертвы – слух, обоняние, зрение - для травоядного многое, почти жизнь. От отсутствие чувства, недовольства этим и страха подрагивала репица хвоста.
Нервное напряжение сильно контрастировало, периодически бросая организм из податливой плоти в состояние натянутой струны.
Дверь денника с неслышным мне, но вспомнившимся на подсознании, грохотом скатилась влево. Подстилка осветилась, от стены отразилось, и я зажмурился и отнял лоб от рамы.
Покосился на вошедшего: мужицкой натуры, коротко стриженая баба с чёрными усиками над верхней вишнёвой губой. Протянула руку в жёлтой резиновой перчатке к ушам – отстраниться не смог, броситься в укус тем более.
Что-то помяли, куда-то залезли, подвигали, побеспокоили и заставили вновь заболеть.
Слух пропал совсем, а запах крови усилился.
В нос шибануло чем-то очень резким, почувствовался укол, ввод чего-то внутрь.
Я понял, что ушли по вибрации стены, на которую облокотился.
Наступил сплин.