Вернулась из универа какая-то уставшая, хотя пробыла там всего до 3 часов. Настроение, тем не менее, умиротворенное и светлое. Может, потому что В написал снова, потому что мы опять встретимся, будут дружеские посиделки. Может, потому что выглянуло солнце. Поэтическое настроение. Выучила еще одно стихотворение Пастернака и одно Блока. Потом вспомнила любимый голос, и вдруг накатило. 9 августа умер Петр Наумыч Фоменко, я узнала об этом только перед самым отъездом, из новостей по какому-то федеральному каналу второго ряда. Это было так неожиданно, что я даже не сразу поняла смысл репортажа. Только смотрела, как на сцене моего любимого московского театра, абсолютно голой и какой-то не вполне реальной, стоят актеры труппы. Стоят у гроба с цветами, жмутся друг к другу, как осиротелые дети, и плачут. Свет софитов и звенящая тишина, прирываемая только одиночными всхлипываниями кого-нибудь из женщин. Потом другая сцена-на улице, под пасмурным небом, актеры несут гроб под шум аплодисментов. Среди них был обладатель любимого голоса-Кирилл Пирогов. Он нес гроб как-то деловито, почти что буднично, только на лице его было такое странное выражение...абсолютной раздавленности, потерянности и полного непонимания, что же будет дальше. Вот тут до меня, наконец, дошло. Я почувствовала почти то же самое, что и он. Только было горькое и давящее ощущение, что я не могу разделить с этими людьми их скорбь. Семья хоронила отца, и только они имели право плакать, сокрушаться и с тоской смотреть в будущее. Но не я. Это почти лицемерно, это почти фальшиво и уж точно не поможет чужому несчастью.
Мне вспоминился фильм Леонида Филатова "Сукины дети". Это их мир, это их страдания и радости, это их жизнь, это их смерть. "...они не люди. Похожи на людей, но все-таки не люди".
Театр будет жить, я уверена. Но как...как..