15.11.2010 Хвала Магистрам, мама в воскресенье, уходя спать, поинтересовалась у меня, не будем ли мы на следующий день разбирать чей-нибудь курсач, иначе я забыла бы прочитать Васину работу по «Соне». Худо-бедно выспавшись после написания рецензии, я явилась на первую пару, Наталья Сергеевна договорила про Петровский театр, про «Идиота», и настала очередь семинара по обсуждению Васи. Потом, в большом перерыве, мы с Сашей и Алиной традиционно собрались в Кофе Хаос на Арбате, там я спёрла свежий F5, но свободных мест там не оказалось, и мы продолжили поиски. В Муму нечего было пить, и мы зарулили в Косту, решив, что это будет окончательный вариант. Там глинтвейну нам не продали, требуя, чтобы кому-нибудь был 21 год, и пришлось Алине, решившей отплатить мне за былую щедрость, покупать мне американо; средняя порция в понимании Косты оказалась большим ведром, но, благо, вкусным. И кресла были мягкими, и народу немного, и за участие в опросе мне в качестве подарка упаковка влажных салфеток обломилась, и в сети я посидеть успела, и Алине нетбук передать, в общем, жизнь прекрасна. Вернулись на инглиш, а после пар мне удалось остаться без задания по очередному отвозу афиши и листовок NETа на пункт назначения и вернуться домой. Зато угораздило забыть в вагоне пакет с туфлями, выходя на Кунцевской, и ярт теперь знает, добьюсь ли я их назад. И бабушку в моё отсутствие опять положили в больницу с обострением астмы, и она уехала даже без телефона, потому что не смогли найти зарядку – наверное, она её посеяла в предыдущую бытность в больнице.
16.11.2010 На своей юбилейной десятой лекции Харитонович поведал о средневековой религиозности, а зарубежной литературы у нас снова не было, и мы с Сашей и Алиной пришли в Кофе Хаос, всё тот же. Алина сбегала в Прайм за супчиком навынос, а непосредственно в Хаосе на нас долго, очень долго не обращали внимания, наверное, с полчаса. Наконец, я получила свой глинт, в котором на сей раз апельсины явно преобладали над яблоками, а корицы почти не было вообще, так что с ним я решила завязать.
17.11.2010 Я честно пришла на информатику, а её не было. И пошли мы с Алиной и Сашей в Кофеин, где до 10.30 свежевыжатый сок и американо шли по полтиннику, и выпили по стакану яблокового сока. На обратном пути мы с Алиной скинулись в честь дня рождения Ани на круглый позитивный жёлтый георгин, кажется, так это называется, а не астра и не пион, а то я путаю. Вернулись на БЖД, где полковник показывал новые угнетающие новостные сюжеты – про захоронения химического оружия в лесу Жары в Кузьминках, где во время войны его испытывали на животных, про туберкулёз в уголке Дурова, про автокатастрофы, пожары, снегопады и наводнения. Потом с ним поспорил Вася, а он пытался оправдать убийства и изнасилования мирного населения красноармейцами на оккупированных после войны территориях. Аня пришла к ИЗО, мы преподнесли ей цветок, потом народ утащил её на улицу торжественно вручать две огромные свечи, шапочку с ушками et cetera. На ИЗО мы наконец-то увидели слайды про Микены и продолжили Рим, а в перерыве народ попраздновал, поев торту с чаем и поиграв в «шляпу». После инглиша все разбрелись кто куда, а я – коротать время до театра в Кофе Хаос на Никитской. Заказала максимальную порцию женьшеня, убила батарейку на ноуте, смотрю – чашка пуста, а остаётся ещё час; попросила повторить, дописала стих, который завтра выложу, если не забуду, почитала книжку, осилив вторую чашку, потопала неспешно по бульвару до театра Пушкина. Я рано прибыла к администраторскому окошку, по студаку, представившись ГИТИСовским волонтёром, без проблем получила билет с местом, взяла у знакомой девушки халявную программку (буклеты, какие на Яузе давались бесплатно, в Пушкинке предприимчиво продавали по 60) и села ждать у моря погоды. С первым звонком просочившись в зал, я сперва скромно устроилась в шестом ряду, чтобы не ломать глаза о субтитры, но с течением времени пересаживалась всё ближе и ближе, пока не оказалась в середине второго. Это был второй привозной спектакль NETа, от Национального театра Латвии.
Обиталище «мёртвых душ» - наклонённая к зрителю ради ложной перспективы сценическая коробка из ДСП, пахнущая свежей стружкой, напоминающая гроб. Колесо, которое до Казани не доедет, тестирует массовка в гоп-стайл костюмах – срезая с резиновой шины кусочки, заедают ими водку, превращают шины то в черепашьи панцири, то в похоронные венки. Затем изображают бричку – трое вместо лошадей, от которых остались одни черепа, переговариваются, обсуждают кучера, остальные волокут пассажира в надвинутом на лицо капюшоне. Доехав до города N., он обосновывается в трёх комнатушках одна другой меньше, по габаритам больше похожих на шкафы, только без полок и дверей – снова неизбежна ассоциация с гробами. Скидывает дорожную одежду и предстаёт перед нами молодым менеджером среднего звена в костюме, с зализанными волосами, портфелем, скрывающим светящийся монитор ноутбука. Это Чичиков (Звигулис), понадеявшийся обмануть простаков-провинциалов, а на самом деле обманутый ими. Он отправляется в свою одиссею, не покидая одного помещения: новые хозяева поместий появляются на сцене прежде, чем с неё уйдут предыдущие. Ряд абсурдных сделок о покупке покойников – вереница фарсовых эпизодов, все роли в которых исполняют мужчины, перемежающихся исполнением очаровательных песен на узнаваемые тексты гоголевских «лирических отступлений» с латвийским акцентом, становящихся, как и полагается, всё более зловещими. Манилов обхаживает гостя, неумолчно болтая всякий вздор, знакомит его с семьёй, к новому человеку так и липнет его жена, а от вцепившихся в него детей Манилова Чичиков и вовсе избавляется с трудом. Коробочку окружает сонмище старушек в чёрной униформе и белых передничках, с вожделением взирающих на сексапильную волосатую грудь и татуированную спину Чичикова, их мир густо наполнен кружевными салфеточками и тёплыми пледами. Выходя из себя, Чичиков неоднократно поминает чёрта в этом отнюдь не целомудренном монастыре, но в том, что Коробочка прекрасно понимает, о чём идёт речь, сомневаться не приходится. Страсти накаляются ещё больше при появлении Ноздрёва – разудалого, словно пьяного, истекающего похотью и изнывающего от скуки одновременно. На Чичикова он набрасывается с поцелуем, а его гарем оборзевших «щенков» в ушастых масках повторяет каждое его движение и разрывает его зятя, оставляя лежать на сцене один пустой пиджак. Уличённый в жульничестве при игре в шашки, Ноздрёв наставляет на противника пистолет, но он настолько рассеян, что позволяет хитростью себя разоружить. Собакевич же – уже даже не лицемер и не плут, а матёрый коммерсант, сначала откормивший Чичикова до одури, а затем живо переоборудовавший обеденный стол в конторку. Он словно давно ждал, что у него будут покупать мёртвые души – прервав витийствования нашего героя, предоставил досье на каждого крестьянина, рекламируя их достоинства, а когда слова не подействовали, прибег к шантажу, записав разговор на кассету, и, наконец, к грубой силе. Если для домочадцев Коробочки, вдов, обступивших покупателя с фотографиями покойников в руках, мёртвые души были как живые, неотделимые от своих личных качеств и умений, то для Собакевича они живые и есть – он просто верит не реальности, а только бумагам, согласно которым умершие каретники и плотники всё ещё могут приносить пользу своим ремеслом. А вот и Плюшкин – страшное, бесполое и безумное существо, максимально сроднившееся с мертвецами, в его образе гоголевская мистика психического расстройства достигает наибольшей консистенции. Трупы лежат у него на столах и под ними, накрытые картонками, с бирками на пальцах ног, а он разговаривает с ними, отвечая вместо них сам себе, посылает их за самоваром и бранит за воровство. Атмосфера размытой границы между живыми и мёртвыми заражает, захватывает и самого Чичикова – вернувшись из своего путешествия, он ставит стаканы по числу купленных крестьян, разливает по ним вино, пьёт вместо них, обращаясь к ним, фантазируя, какими они могли быть и как могли умереть. Пьяный бред заходит и того дальше: Чичикову мерещится собственная свадьба, обставленная как похороны – гости в траурных костюмах с лилиями в петлицах принесли венок, а невеста – огромный труп в белых одеждах, подвешенный на цепях. Жених приоткрывает забинтованное лицо мумии, не решаясь поцеловать, ужас почти невыносим – и неожиданно, хоть всем, казалось бы, известен сюжет «Мёртвых душ», он ненадолго оборачивается буффонадой. Из платья невесты, увеличенного благодаря подвешенным к телу подушкам, показывается Ноздрёв и публично объявляет о скупке Чичиковым мёртвых душ, свадьба-похороны перетекают в судебный процесс, прокурор на реплики обвинителя глухо поддакивает. Назначенное наказание – поцелуй Ноздрёва: он – снова нечисть, упырь, Чичиков пытается сопротивляться, выкрикивая: «сгинь!», но тщетно – хищный дух нависает над жертвой. Однако Серебренников не был бы собой, если бы жутковатой сказкой завершил спектакль: Чичиков очнётся в комнатке-гробу, видимо, вся авантюра с покупкой мёртвых душ приснилась ему от и до, но по-прежнему свежа в памяти. Как ни в чём не бывало к нему заходит Ноздрёв, просто старый приятель, а не ночной кошмар, подбивает увезти губернаторскую дочку – и тот отказывается, рассказывает о смерти прокурора «от страха» перед Чичиковым – и тот бежит прочь из города, пропитанного чертовщиной и мракобесием. Финал спектакля, пронёсшегося под аккомпанемент «живых» пианино и контрабаса за два с половиной часа, на редкость светел: Чичиков нашёл спасение в дороге, в стремительной скачке куда глядят глаза. Последнюю песню с рефреном: «Русь, чего ты хочешь от меня?» публика встретила восхищёнными аплодисментами, хотя ответа на этот вопрос, как и в другой своей мистерии о русской жизни – «Киже» - Серебренников не даёт. Социально-политическое в его работе в очередной раз отступило перед эстетическим изяществом, точной стилистикой, оригинальным и неповторимым почерком. И эту картину, палитра которой вновь лаконично составлена из чёрного, белого и охры, надо видеть – чтобы в очередной раз открыть для себя что-то новое в знакомом произведении, к которому режиссёр и актёры отнеслись не по-европейски бережно.
На спектакле никого из сокурсников я не увидела, зато бюджетников практически в полном составе; когда я вышла, они как раз докуривали, и всей толпой мы двинулись к Пушкинской. А вот я и дома, собираюсь спать, чтобы завтра худо-бедно выспаться. Театра у меня завтра не предполагается, а вот послезавтра – ещё как, так что прощаюсь ненадолго. До новостей! Заинтересовавшиеся могут посмотреть «Мёртвые души» завтра.)
[306x173]