08.11.2010 День был особливо примечателен тем, что мы с Сашей в большом перерыве сходили в Кофе Хаос на Никитской – ей показалось, что он ближе, чем аналогичный на Арбате. Выпили – я яблочный Лонг Айленд без колы, Саша – шоколадный фондю, посидела в инете, потрепались под шум дождя. Вернулись на инглиш; «чайку» не пожалели, порцию налили внушительную, ещё и пару ломтиков яблочка положили, которые я вытащила и сжевала на обратном пути, но весело стало не мне, а Саше, из чего она сделала вывод, что для хорошего настроения надо спаивать меня. Я, в общем-то, не против, хотя перепробовала уже всю коктейльную карту Кофе Хаоса, не считая того, что не по вегану.
09.11.2010 Снился какой-то хитрожопый оборотень, которого какой-то дядька, купаясь в озере, увидел на берегу и утоп со страху. После лекции Харитоновича о генезисе феодализма свершился перерыв особливо крупный – ввиду отсутствия пары зарубежной литературы. Мы с Аней с нетбуками засели в Кофе Хаосе на Арбате, который таки был ближе, Аня заказала какой-то зелёный «Баунтис» со сливочной шапкой, я из сезонного итальянского меню выбрала недорогой холодный чай «Сицилийский апельсин». Посидели в сети – Аня при этом координировала Антона, посланного по делам NETа с какими-то бумажками куда-то на Пролетарскую, по карте Гугля и телефону и показывала мне шедевры дядечки Тигрича, умершего пару лет назад. Минут за 40 до последней пары к Ане подъехал Миша, я, уже допившая чай, оставила нужную сумму и вернулась в ГИТИС, прихваченный свежий F5 читать.
10.11.2010 Сегодня во сне я внезапно целовалась с Ладой, бывшей своей одноклассницей. Я, конечно, соскучилась, но не ожидала, чтобы настолько. Причём перед этим я в этом сне вроде как работала на фестивале, причём не NETе, а Территории, все вокруг были в майках с её логотипом, и я тоже, и всё происходило в каком-то закулисье, гримёрке или подсобке, с каким-то реквизитом. Пришла я на БЖД, где та же тётя (подполковник, оказывается, ошибшись я в прошлый раз с погонами) показала нам фильмы про кровообращение с разрезанными лягушками и про оказание первой помощи со смешными серьёзными мужиками, реанимирующими манекены и перевязывающими недокормленных пацанят. На ИЗО начали древнеримское искусство, а на инглише Людмила Ивановна раздала нам распечатки с темами для обсуждения – там оказались забой телят, фуа-гра, мех, медвежьи танцы, хорьковые бои, конный спорт, охота, вегетарианство, веганство, фрутерианство (впервые узнала, что это такое) etc. Я начала говорить по паре фраз на каждую тему, мне начали задавать вопросы, особенно много спрашивали, что я ем как веган. Порадовало, что негатива со стороны немногих присутствующих не последовало. Потом у меня появилось дочерта свободного времени до театра, и я, доехав до Чеховской, ибо переть пешком в одиночестве было влом, завалилась в местный Кофе Хаос с твёрдым намерением попробовать порекомендованный Аней кофе-женьшень. Намерение я осуществила в компании нетбука и блокнота, вернувшись к начатым на Самхейн черновикам, кофе оказался весьма вкусным и нежным. В шесть я подошла в кассу Ленкома, меня послали к администратору, его сказали подождать на улице, потом я подошла к нему, точнее, к ней в числе первых. Передо мной стояла ещё одна студентка, и нам выписали один входной на двоих и вручили его ей; проникнув с ней в театр, я больше её не видела. Я купила программку, к которой в обязательном порядке прилагался журнал с Захаровым на обложке, так что она обошлась мне в 110 рублей, и засела читать её возле партера, где меня и нашла знакомая девушка из ГИТИСа, кажется, с заочного (вспомнить бы ещё, как её зовут…). Потрепались до второго звонка; мимо прошли Алина и Глаша – после ИЗО Глаша при мне заказала пригласительные, но только два. Нам с вышеупомянутой девушкой удалось сесть в четвёртом ряду, практически в середине, хотя там была настолько высокая сцена, что и подальше не помешало бы. А пришла я туда, на «Вишнёвый сад», потому что надо – Саша пишет на него курсач.
Основной заманухой «Вишнёвого сада» Захарова-Фокина считается «любовная линия» Раневская-Лопахин. Но романтикой в саду и не запахло – совсем мальчишка Ермолай («стиляга» Шагин) превратился в водевильного воздыхателя-альфонса, Раневская (Захарова), простоватая для дворянки, но не лишённая обаяния, ещё не стара и вполне доступна. Но каждый раз, когда расстояние между ними сокращается до интимного, как по волшебному провидению возникает Гаев (Збруев) и ревниво встревает с каким-нибудь пустяком, дабы отвлечь голубков друг от друга. Его подчёркнутое презрение к «хаму» Лопахину вполне вписывается в его облик мелкого партийного руководителя («Я человек 80-х, я не могу молчать!»): он созывает всех домочадцев, выстраивает их в шеренгу, строго отчитывает и произносит речь перед старым шкафом, как перед бюстом вождя. С этого момента начинает раскручиваться стихия бессмысленного развесёлого балагана, великовозрастного капустника, в который по уши погружены все герои: из шкафа выскакивает Шарлотта (Виноградова) в клоунском костюме, задирает юбку, собравшиеся встречают её бурной радостью, а до лопахинских проектов никому дела нет. На сцене пронзительно визжат, кричат, отчаянно жестикулируют, кидают реплики в зал и всячески переигрывают, некоторые персонажи и вовсе принесены в жертву грубой карикатуре: Гизбрехт вдохновенно и убедительно играет Петю безнадёжным олигофреном со всеми натуралистическими подробностями и страшноватой агрессией, Аня (Марчук) автоматически становится дурочкой, коли восхищается этим несчастным, Яша (Грошев) изображает озабоченного жеребца, набрасываясь с поцелуями на каждую женщину и сопровождая успех ржанием и странными телодвижениями. Единственный спокойный герой – Фирс (Броневой), милейший старик, но окружённый таким плотным ореолом пиетета, что даже в толпе он кажется одиноким посреди пустоты, а всякая его фраза повисает в воздухе безответной, к тому же его роль была расширена режиссёром при помощи тупых повторяющихся «шуток» про вишни, огурцы и сургуч. Апогей первого действия – первый поцелуй Раневской и Лопахина: она притягивает его за грудки, он комически дёргает ногами, потом целует сам, после чего она решила пригласить еврейский оркестр. Появление этих неприятных, съёжившихся, мышиными перебежками, гуськом передвигающихся людей с инструментами сопровождается грохотом какой-то попсовой музыки из колонок, резко контрастирующей со звучанием настоящих музыкантов в оркестровой яме на авансцене. Гости испуганно жмутся вдоль стенки, Шарлотта исступлённо камлает, вскочив на не то на рояль, не то на бильярдный стол, Варя (Омельченко) истово молится – собственно, этим она занимается практически постоянно. Упомянутая Петей «азиатчина» тут же персонифицируется монголоидным прохожим, с акцентом просящим у Раневской денег – публика восторженно смеётся, поддерживая Гаева, посылающего его «идти туда, откуда пришёл». Появится этот колоритный персонаж и в начале второго действия, как призрак, напугавший Фирса – а после того, как Шарлотта, сложив пальцы пистолетиком, расстреливает окна, у зрителя может окончательно сложиться впечатление, что дом Раневской был взят изнутри еврейскими, азиатскими и немецкими диверсантами. Во втором действии оркестр возвращается уже по требованию Лопахина – тот, закатив форменную истерику по случаю покупки сада, пляшет, потрясая связкой ключей. После второго – куда более эротичного – поцелуя Раневская дарит ему Варю, повязав ей на шею красный бант, намазав ей губы помадой, но ему такой подарок не нужен – он уже ушёл в разгул по непонятным причинам (что мешало их Раневской союзу, не могу догадаться – чай, взрослые люди и сами себе хозяева), вспомнив, что он купец, а не интеллигент, и сменив щегольской костюм на расхристанную рубаху. Всё завершается возмущённым воплем забытого, хотя отнюдь не больного (на прощание перед отъездом барыни он иронично потанцевал) Фирса, и дом рушится – лопается лампочка, а декорации – длинный громоздкий ряд серых оконных рам – с грохотом валятся на сцену. Остаётся лишь белёсый частокол в глубине, похожий на сад, как кактус на орхидею. За два часа с антрактом – такой хронометраж у захаровского сценария «по мотивам» пьесы, обрубившего у «Сада» почти все ветки – зритель соскучиться не успел, но ни комедии, ни трагедии не получилось, а главное – в мельтешении условных типажей вне времени и пространства нет ни Чехова, ни самостоятельного произведения, то бишь смысла как такового.
После спектакля мы быстренько забрали польты из гардероба и разошлись по метро. И вот я дома, и дописала, и иду спать, ибо завтра вставать к первой паре. Завтра у меня именины, приедет моя бабушка (а когда ей ещё, бедной, приезжать, если меня на выходных дома не застать?), но утром, так что я её, наверное, не увижу, и завтра на семинаре будут разбирать мою курсовую по «Идиоту», что, возможно, будет интересно. Прощаюсь до следующего спектакля – то бишь до скорого)
[343x178]