...Я очень немногое помню. Зато мое тело помнит все. Поэтому боится жить.



Я лед десять бегала от определенных воспоминаний из своей жизни. Об этих событиях не знает никто. Даже самые близкие мне люди. Даже Кристина, даже братья. Даже Леша. Вообще никто. И, видимо, никогда не узнает.

Я честно стерла все эти события из своей жизни. У меня честно слишком сильное эго, которое решило, что я не выдержу их, поэтому спрятало все эти обрывки памяти в темные слои подсознания. А сейчас я сижу и они выплывают из моего тела. Потому что я все таки осмелилась его выслушать. Они появляются перед моими глазами в картинках и в них нет эмоций. Только боль в теле.

Потому что иногда мне казалось, что если я это приму и идентифицирую с собой, то я просто сдохну, сойду с ума, мир сдвинется со своей точки, перевернется, все рухнет.

И все рушится. Ну, как всегда. Просто потому что картина мира никогда не живет долго в пытливых руках. Потому что бежать уже некуда. Потому что я как-то ляпнула, что готова спустится в эти подземелья.

Но самое страшное уже все равно позади. Самое страшное было два месяца назад, там, во льдах. Когда я уже начала вспоминать, но еще не понимала, что.

Я бы рада выписать все это из себя, выпустить, так сказать... Дать выход эмоциям. Но я все еще их не чувствую, потому что заморозка работает. Нет, не так, я их не осознаю. Они идут из меня какими-то вспышками агрессии, слезами-соплями, странными рисунками и чужими жизнями, где все происходит похожим образом.

Господи, неужели это тоже все я? И сколько же мне нужно иметь в себе духовных сил, чтобы по-настоящему признать весь этот ужас частью себя, своей жизни. Озвучить, согласиться. Нет, ну правда, не идет оно, не клеится письмо к себе из прошлого, мне кажется нечего сказать себе. Потому что я все еще там себя ненавижу. Презираю. На каком-то уровне.
А на каком-то уровне я сейчас сижу и пытаюсь помирить в себе этих двоих.

*** *** ***

Мать Тьма. Мать. Женщина. Неизученное, импульсивное, глубокое. Мир Хаоса. Я. Та я в себе, которая чернее космоса, у нее злые глаза, оскалены зубы, пальцы согнуты, как когти у хищной птицы. Она есть. Она вымучена, обижена и она ненавидит. Она мечется во мне, как смертельно раненая гадюка. Не то чтобы это все было красиво. Это оно, собранное по кускам, по обрывкам, по отрезанным мной от себя. Она, та, которая отвержена.
Горькая, мускусная, похотливая, умеющая проникать до костного мозга, злая, остервенелая, извивающаяся в дегтярной луже, костлявая, красноглазая, больная и не умеющая бояться.
И я боюсь смотреть на нее, потому что она напоминает мне о тех событиях моей жизни, с которыми я не была готова примириться около десяти лет. Я бегу от всего, что напоминает мне о них и даже сейчас, когда я пишу об этом - я не готова осознать, что говорю о себе и о своей жизни.
Это, пожалуй, один из трех кругов моего ада. Это второй. Второй виток спирали. Я прошла первый и все еще вздрагиваю, вспоминая о нем. Я вышла на второй, на котором я себя ненавижу и ненавижу себя в тех, кто изображает меня. Тот второй круг спирали, на котором я отказалась от нее, от себя... Не знаю.

Мне нужно было возненавидеть себя там и запретить себе вспоминать обо всех этих ситуациях, чтобы спустя десять лет судорожно вспоминать о них, чтобы понять, что так держит меня за крылья, что так болит во мне в фоновом режиме каждый день, что заставляет меня держаться за Ф., когда мне кажется, что я уже ничего не боюсь и что я вполне себе счастлива. Что заставляет меня искать черноту и боль, неосознанно идти на ее запах с закрытыми глазами, тянуться, принюхиваться, падать в самый смак разорванных материй, сломанных судеб, огрызаться, скалиться и кровожадно раздувать ноздри на запах мертвого. Я всегда иду по мертвому следу. Замечали?
Смерть - это то, что интересует меня едва ли не больше жизни. Когда я слышу о том, что все это едино - часть меня не согласна. Она идет на смерть. Она все еще спит в склепе, рядом с кем-то, она витает вокруг меня, не принятая и изгнанная. Это та часть меня, которая зовет меня на кладбище, к мертвому озеру. Эта та часть меня, которая... Она рыщет, раскапывает в сырой земле, наслаждается запахом осенней листвы. Эта та часть меня которая ищет боль и снова находит ее, чтобы испытать, испытать и испытать опять. Это она бьется в капкане.

И да, это она жаждет мести. Она наслаждается сумасшедшим всемогуществом. Одна жизнь, одна душа - это целая Вселенная. Завладеешь чужой душой - поработишь Вселенную. Отказ от ответственности - это сказать сейчас, что она - не я. Но это я. И отсюда сладость мести, отсюда ниточки боли, скользящие по рукам, по коже, по языку. Это удовлетворение от наказания себя той. Собой этой.

Мы ненавидим друг друга. Та, обиженная, которая пытается выжить все еще. Когда все здесь умеют уже жить и радоваться, она все еще тянется туда, где страшно, чтобы умирать и выживать снова, умирать и выживать снова.

"Никакой войны нет".

Как это нет? Есть, есть, есть война, есть! Есть ненависть, чувство и желание мести, есть крепко сжатые кулаки - в них уголки ткани, в них канаты. Есть война, есть, есть, есть. Есть сумасшедший ужас, который помнит мое тело. От него трясет, от него темнеет перед глазами. Он огромен и больше той меня, которая выходит из всего этого скопища тряпок, трупов, гари, разложившегося мяса и говорит мне голосом другого человека:

"Никакой войны нет".

Ну так кто еще скажет, что я - нечто хорошее, светлое и доброе? Я такой же кубик-рубик из осознанности, внутренних демонов, дерьма, жалости, принципов, заблуждений, чувства юмора, агрессии, привязанностей, программ, любви, критики... Как и все здесь, на Земле.

*** *** ***

И так, на первый второй... Сколько нас. Сколько именно нас, а, Маш? Ф. будем брать в расчет или нет? Нет, пожалуй не будем.

Маша, которая вот это все пишет. Маша почти разумная. Маша, которая старается всех нас охватить и соединить в одну цельную личность. Маша, которая появляется в этом теле не часто, к сожалению, но из последних даже сил умеет сохранять осознанность даже в самых адовых ситуациях. Маша, которая сама себя глубоко ценит и уважает за смелость и силу. Маша, которая видна большинству людей и которая по-моему неизменна. Она здесь стержень и костяк, у нее есть намерения и понимание. Она не любит, когда кто-то видит ее слабой и следит за тем, чтобы не показать, какое она иногда унылое гавно. Она держит своих скелетов в шкафу, но знает их поименно и работает над тем, чтобы каждого отправить на родину. Она почему-то уверена, что испытывать боль - не круто и заглушает ее как может. Еще она очень боится, что кто-то узнает о том, что она тоже была в роли ... и скрывает это, как может. Даже от себя, как выяснилось. Она осознает свою трусость и иногда злится на себя за это. Вот как сейчас, например.

Маша, которая по-моему, если бы вышла вперед, уже давно бы направила это тело по пути сильных наркотиков и алкоголя. Она боится всего и каждого, она переходит от паранойи к маниакальности и когда-то стала жертвой тех обстоятельств, которые легли в основу ее дальнейшего поведения. Она чудесно умеет выключать себя в те моменты, когда ей страшно. Даже в обморок пару раз падала, когда не хотела участвовать в этой жизни. Да, это та самая Маша, которая лед в одиннадцать подносила нож к запястью и с равнодушием понимала, что ничего не чувствует. Вообще ничего. И хотела бы испугаться, но даже не боялась. У нее мрачный взгляд загнанного зверька, простите за столь банальное сравнение. Она старается держаться от людей подальше, потому что ненавидит их, боится и не понимает. Потому что она всегда ощущала себя чем-то и кем-то не связанным с ними и ненавидела тех, кто не хотел этого понять. Ненавидела себя за непохожесть. Ненавидела себя за то, что не такая, как те, кто вокруг. Потому что они все не видят картинок из жизни других людей, не слышат голоса, не понимают язык животных, не чувствуют, что не живые вещи - живые, не видят скользящих в пространстве странных существ, которые появляются и исчезают... А она видит. Поэтому с ней что-то не так, она сумасшедшая, изгой и ей бы стоило умереть. Когда же она умрет и перестанет мучиться? Это та Маша, которая просыпалась и не могла пошевелиться, и лежала по четыре часа, обливаясь слезами, потому что ей казалось, что она навсегда останется прикованной к кровати и так и умрет. А перед глазами проносились обрывки из каких-то других жизней, черно-белые... Города, люди с вытянутыми телами под три метра ростом, незнакомые миры, люди, которых она точно когда-то знала и не могла вспомнить. И чем больше она себя ненавидела за эти странности, тем ужаснее были картины, которые она видела. Тем злее были голоса, которые она слышала. Сначала это были огромные леса, водопады, люди в белых одеждах, которые общались телепатически, жили около трехста лет и в высоту были метра три. Она понимала, что и она должна быть среди них. Она удивлялась, почему она здесь - в этом маленьком теле, не может летать, не слышит мысли других людей, как она этому разучилась, ведь она еще даже помнит, как это. И никто вокруг ей не верит и все эти люди - они другие, они не понимают, о чем она говорит. Только кошки ее понимают.
И ей всегда хотелось, чтобы ее пожалели. Чтобы кто-нибудь пришел и понял ее. Чтобы пришел кто-то сильнее ее! Чтобы сказал ей, как ей выжить во всем этом кошмаре.
Потому что потом начались совсем другие картины. Войны, постоянные войны. Ощущение в руках от того, как проходит нож в чужое тело, радость от понимания того, что ты отнял чужую жизнь. Какое-то удовольствие, даже сексуальное возбуждение от осознания - на кончике ножа осталась чья то душа, чьи-то мысли. И даже ощущение нежности к убитому... Потому что понимаешь - чужая душа, это огромная ценность, вместе с ее многогранностью, с ее силой. И вот, она в твоих руках. Радость от обладания, от собственной безнаказанности и превосходства.
Смотришь в зеркало и видишь там другие лица.
Два года, вырезанные из памяти.
Ужас от всех этих картин. Они приходят безконтрольно, входят в твое тело, ты проживаешь их... они растворяются. Тебя никто не слушает, лучшая подруга боится с тобой об этом говорить и избегает этой темы, мама отправляет к психологу, дядя объявляет одержимой сатаной. Ты, как ребенок, воспитанный с огромной верой в Бога, решаешь, что ты - плохая, черная. И в который раз решаешь, что тебе лучше умереть.
Что там еще заложено в этой Маше? Постоянное разочарование в себе, ужас от того, что твои родители ненавидят друг друга, твоя семья ненавидит друг друга, совершенный раскол сознания от того, что ты видишь перед собой. От того, что ты наблюдаешь, как твоя бабушка разговаривает с твоей мамой, улыбаясь ей, а потом при тебе же говорит знакомой о том, что лучше бы "эта тварь сдохла". Ты не понимаешь, почему все эти люди врут друг другу, не понимаешь, почему они друг друга ненавидят и используют тебя, как щит или оружие в этой войне, почему они дерутся, почему столько ненависти, что она плавает черными клубами в воздухе.
Я выросла на поле боя, друзья мои. Поэтому я не могу поверить до конца в то, что никакой войны нет.
В моей квартире постоянно стояли крики и билась посуда, в моей квартире было много народа и все желали друг другу смерти, в моей квартире все объявляли себя самыми несчастными людьми на планете, старались научить меня тому, что я - плохая и сумасшедшая, моя мама - плохая, мой отец - слабак, а мир вокруг сам себя ненавидит. В моей квартире каждый, кто мог, делал друг на друга порчи, а я по ночам наблюдала, как по стенам мечутся тени и заглядывают ко мне в лицо. "Ты нас видишь? Ты нам поможешь?". Я слышала, засыпая, церковные пения, я слышала голоса, которые звали меня, слышала стоны и плачь. Иногда ко мне приходила одна из тех в белом платье из красивых картин и говорила мне о том, чтобы я не забывала о самом главном и что нужно быть мудрой. Или просто садилась рядом. А потом и она пропала.
Я выходила на улицу и чувствовала то, что чувствуют другие люди. Я с легкостью выходила из своего тела и входила в их тело. Я могла смотреть на себя из глаз другого человека и я совершенно не чувствовала себя, своего тела. Я не могла отделить себя от человека, с которым поговорила пять минут... Через эти пять минут я уже знала все то, что он прячет от других... И не просто знала, а переживала.
В девять лет я подошла к маме и сказала - Я поняла, я проводник. Главное не забывать об этом. И тут же забыла, конечно.
Это был один из тех моментов, когда у меня по затылку проходил ток, в голове становилось кристально чисто и я вдруг явственно и четко понимала, что я здесь делаю, кто я и зачем.
Еще я подходила к маме и говорила - Я отлично понимаю, что в моей жизни будет много внутренних страданий и эмоциональной боли. Потому что я выбрала себе их.
Мама злилась.
В какой-то момент пришел Ф. То есть он всегда был, но не подходил близко, не говорил со мной. А в какой-то момент, когда я несколько дней пролежала в кровати, не вставая и почти не шевелясь, он пришел и сказал, что будет меня защищать до некоторых пор. И все. Та Маша пропала. Вместе с этими событиями. Вместе с теми, о которых я все еще не готова никому рассказать. Вместе со всеми ужасами детства, вместе с неверием всех вокруг, вместе с ощущением постоянного проигрыша, вместе с жуткими картинами про смерть, войны, существами с рогами на голове и загнутыми когтями, вместе с ощущением глобальнейшего, раздирающего одиночества. Вместе с остатками каких-то чувств и эмоций, и умением распознавать в себе боль. Маша, которая требовала к себе жалости и всего боялась, наконец-то умерла. Это ее труп я выковыривала из льдов, очевидно. Это ее тонны боли лились на меня вместе с растаявшим снегом два месяца назад.

После этого пришла Маша воин. Бесстрастный, бесчувственный воин логики. Его неплохо знают особо близкие мне люди. Эта Маша отучила себя чувствовать боль. В ее мире все покрылось льдом и снегом. Она не жалела больше ни себя, ни окружающих. С ней был Ф. Ее холодная справедливость, замороженность, высокомерие и холодный ум. О ней скучно говорить, в ней нет эмоций. Она - искусственное дитя Эго. Она узнала вкус чужой крови, разбивающихся мужских и женских сердец, вспомнила ощущение победы над чужим разумом, овладела начальными искусствами черной магии и была вполне довольна собой. Ф. был всегда рядом и не вмешивался. Его дело было в том, чтобы защищать ее от детской боли и воспоминаний. Если она спрашивала - он давал советы. Если в ней пыталось проснуться сердце, он уводил ее от острых углов, опасных дорог. Если кто-то угрожал ей чем-то живым и настоящим, он насмехался и показывал ей, что ее ждет, если она проснется. О, веселое было времечко. Сейчас, высвечивая в себе эту субличность я снова теряю связь с какими-то эмоциями. Чувствуете? В этих строчках еще сохранился лед. Маша воин - она безжалостна к себе и к другим. Она с равнодушным лицом умела наблюдать за смертью, за мучением людей и животных, она изо всех сил старалась изобразить сочувствие, когда кому-то рядом было плохо. Она как-то повернулась к Ф. и сказала: "Я выбираю для себя одиночество. Мне не нужен никто и ничего, только музыка и белый цвет".
Я тогда здорово ляпнула. Год назад, не понимая, почему у меня не ладятся очередные отношения и почему я не могу впустить в свое пространство мужчину, которого вроде бы почти люблю, я все таки вытащила этот момент и сама удивилась, насколько сильными были эти слова. Насколько сильны вообще всегда мои слова...
Ах да, я ненавидела мертвых Маш. Я презирала мучеников, трусов, "не от мира сего". Я выбирала тех, кто слабее меня и унижала их, я издевалась над мужчинами, которые в меня влюблялись, я гнобила тех, кто позволял мне это. Я искренни была уверена, что могу топтать того кто сам поставил себя в роль тряпки. Я считала, что таким образом научу их бороться.
Она и сейчас есть - этот воин. Она машина для уничтожения страха. Эта та я, которая бросится в лицо своему самому страшному страху. Это та Я, которая способна принять почти все, что угодно, которая когда-то выбрала одиночество и пафос. Которая способна на все. Она знает, что возможно все и что в ней туева хуча сил. Она почти осознана мною и поэтому как субличность она уже тает. Вместе с тем, как отдаляется от нее Ф. Все таки Ф. больше всего связан именно с ней...

*** *** ***
Их еще есть... Но не столь яркопроявленых.

Я видимо выкричалась. Или просто устала. Или захотела спать. Я не люблю, когда меня называют "хорошим человеком", потому что я не верю в хороших и плохих людей. У меня луна в скорпионе, поэтому я всегда буду с теми самыми грунтовыми водами. Я шаман, поэтому живу в трех мирах. Во мне многое с нижних миров. Во мне крепнет с каждым годом связь с верхним миром, откуда я изначально была сюда пинком под зад выперта. Я все меньше и меньше разделяю всю эту мутотень и...

И так здравствуй, Мать Тьма
Говорит Отец Свет
Там где ты, там и я...

Потому что я ненавидела всегда, когда меня жалеют и подсознательно искала жалости, как тот герой из фильма, который сражается на вершине небоскреба с чудовищем, не забыв собрать там внизу толпу побольше, а потом сломать руку, ногу, два ребра и выползти к публике со словами "Со мной все отлично, я со всем справлюсь", не забыв сделать при этом такое лицо, как будто ему лобзиком голову отпиливают.
Я все еще ищу этой жалости и вот теперь, когда изо льда выползает эта посиневшая забитая жертвенная Маша, готовая вспоминать все те радости ее чудесного детства, мне, скорее всего, будет хотеться этой жалости все больше. По крайней мере на первых порах.

И так, что я готова признать для самой себя сегодня.
Я ищу жалости и сочувствия. Очень.
Я ненавижу себя, когда ищу жалости, потому что У Меня Всегда Все Хорошо. Потому что человек, которому больно - он не крутой. Он не воин и не достоин уважения. Он страдалец, а их нужно топтать, забивать. Как в Спарте. Потому что если ты не проконтролировал вовремя боль, ты не боец. Ты убожество.
Мое детство до девяти лет было приятным.
Мое детство после девяти лет было адом. Я была очень и очень несчастным ребенком и очень озлобленным. Я всех боялась и в конце концов замкнулась в себе, заморозив себя изнутри, отказавшись воспринимать реальность вокруг себя. Да, я была глубоконесчастным человеком лет до шестнадцати. Я почти никогда не чувствовала ни любви, ни радости, ни счастья. Я вообще ничего не чувствовала, кроме желания мстить.
Я причинила очень много боли людям, которые нужны были мне для того, чтобы закрыть в себе собственную ущербность и страх. Когда мне говорили, что покончат из за меня с собой, когда мне говорили о том, как им больно я испытывала лишь легкое раздражение.
Во мне очень силен мазохист, которому нравится выступать в роли жертвы. Он хочет быть наказанным и я пока не знаю, что с этим делать... "Вина, моя великая вина"... (с)
Я не признаю в себе слабака, труса и изгоя.
Я очень нуждаюсь в признании общества.
При этом я презираю общество. Какой-то его образ, сложившийся в моем сознании.
Я крайне высокомерна и требовательна к себе и к окружающим.
Я до одури боюсь оказываться неправой.

И на этом моя манипурная тема еще не исчерпана, господа. Моя работа над блоками на манипуре началась в апреле. В апреле... И вот, я наконец-то вышла на один из корней. Ох-ре-неть.



Я очень рада, что есть те, кто любят меня такой и видят, и чувствуют меня насквозь, но все равно любят. Я благодарна вам за то чувство любви, которое кружит мне голову, подхватывает меня, когда мне совсем тяжело, которое наполняет мое сердце, когда оно болит. Я благодарна моей жизни за вас, терпеливых, понимающих. И просто за то, что я вас встретила.
Та я, которая все еще тащит на себе бремя великой вины, иногда удивляется тому, что смогла раскрыть в себе такое счастье - испытывать эту тончайшую нежность к одному брату, это тепло к друзьям, эту какую-то даже пугающую глубину любви к другому брату, всю эту силу чувств в себе.
Я благодарна себе за то, что смогла пройти через эти ужасы в себе, не забыла о том, о чем должна была помнить. Я благодарна себе за эту невероятную силу, за это тело, за свою неповторимую жизнь. Я благодарна себе за мудрость.
Я благодарна людям, которых ценю, люблю и уважаю. За вашу поддержку и тепло, которое вы мне дарите.
И тебе, мой мертвый друг, я благодарна просто за то, что ты есть.
И я так рада, что нашла в себе достаточно спокойствия, чтобы вспомнить то, о чем так упорно забыла. И пережила это прозрение. И даже не сошла с ума, как ожидала.

Ом мане падме хум. Добрых снов. А мы пойдем пить кофе... Всей толпой.