Доклад на Знаменских чтениях в Великом Новгороде в 2004 году
29-09-2006 00:10
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
ПРАВОСЛАВНЫЕ МОТИВЫ В СТИХОТВОРЕНИЯХ А. С. ПУШКИНА 1826-1836 ГОДОВ
Искушение атеизмом
Формирование мировидения А. С. Пушкина проходило в неблагоприятной для духовного здоровья атмосфере. Российское светское общество первой половины XIX века, зараженное французскими либеральными идеями, отравленное гуманистическим человекобожием, переживало глубочайший духовно-нравственный кризис. Родители будущего поэта не заботились о религиозно направленном воспитании своих детей, поскольку, как и многие аристократы того времени, придерживались ироничного отношения к религии, к Православию, в частности. Отцовская библиотека открыла для юного Пушкина деистическую прозу Вольтера, кощунственную эротическую поэзию Парни и скабрёзности Баркова. Лицейские годы также не привнесли верного духовного ориентира в жизнь Пушкина, несмотря на то, что в кругу учебных дисциплин преподавали Закон Божий. Впоследствии он будет с проклятием вспоминать свое лицейское образование: соблазнительные опыты «преступной» юности будут тяготить его, ядовито напоминая о себе, на протяжении всего творческого пути. Плодами подобного воспитания явились бунтарство политическое (сочувствие революционным взглядам декабристов) и соблазн атеизмом, система которого кажется Пушкину весной 1824 г. «более всего правдоподобной» [письмо П. Вяземскому из Одессы]. А в творчестве вдохновением завладевает «злобный гений»:
В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия …
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня…
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд…
[“Демон”, 1823]
Самым ранним из дошедших до нас произведений поэта является неоконченная поэма «Монах» (1813) - по отзыву князя А. М. Горчакова, «дурная поэма довольно скабрезного свойства» - в которой с первых строк предвещается победа беса над православным монахом.
В этот период безверие и связанное с ним уныние тяготят поэта:
Спешит он далее, но вслед унынье бродит.
Во храм Всевышнего с толпой он молча входит,
Там умножает он тоску души своей…
Он Бога тайного нигде, нигде не зрит,
С померкшею душой святыне предстоит…
[«Безверие», 1817]
“Безверие” – стихотворение, безусловно, автобиографического характера. “Отпадший веры сын”, разум которого «ищет Божества, а сердце не находит», - это сам Пушкин. М. М. Дунаев вводит понятие «пушкинской дихотомии» и размышляет по этому поводу: «Обычно обретает Бога сердце, а рассудок подыскивает сомнения и различные доводы, направленные против веры…У Пушкина «ум ищет Божества». Что это: такое безграничное доверие рассудку, что ему поручается главное духовное делание? Или: если сердце не может найти, то ничего иного не остается? Но ведь и о разуме хочется забыть, оставшись с одной лишь верой. Тут все какие-то тупики. Не в этом ли и причина обреченности на безверие?».
«Демоны» вольнодумства, скептицизма, бунтующего гуманизма и безграничного эротизма долго владели творческим гением Пушкина: то подчиняя его полностью, то оставляя на время; и лира поэта, казалось, охотно служила им:
В часы забав иль праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.
Однако далее:
Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал…
Я лил потоки слез нежданных…
[«Стансы» (Митрополиту Московскому Филарету), 1830]
Таким образом, уже в ранний период своего творчества А. С. Пушкин, по собственному признанию, осознавал «лукавство», демоническую, фальшивую, ноту своего лирического аккорда, и голос совести уже тогда заставлял поэта «лить потоки слез нежданных».
Духовное пробуждение
Осенью 1824 года, в период работы над драмой «Борис Годунов», Пушкин со свойственным ему тщанием изучает древнерусские летописи, часто посещает Святогорский монастырь, находящийся неподалеку от Михайловского: гению поэта открывается иная духовная реальность.
С 1826 года Пушкин переживает духовный кризис: в это время он размышляет о смысле и цели жизни, усиленно читает Библию, глубоко вдумываясь в сокровенный ее смысл, и постепенно у него складывается иное мировосприятие. Поэт воспринимает свое прежнее состояние как одержимость и ожидает помощи Свыше. Об этом переломе Пушкин пишет в стихотворении «Воспоминание» (1828):
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
Поэта одолевают “змеи сердечной угрызенья” – муки совести за бес-путную жизнь, за неразумно растраченный Божий дар. [1] М. М. Дунаев усматривает здесь терзания родовой дворянской гордости («тайной страсти») поэта, униженной служением «толпе». Однако вряд ли в контексте образно-смысловой системы данного стихотворения допустимо подобное понимание.
В муках духовного переосмысления рождается “Пророк” (1826).
Как человек чрезвычайно от Бога одаренный Пушкин не мог не быть религиозен, ведь жажда Бога – тоже дар (“Духовной жаждою томим”). Чуткое сердце поэта не могло не отозваться на Божественный призыв быть пророком: и он этот призыв услышал и внял ему. Атеизм по своей внутренней пустоте был чужд Пушкину-поэту: отсутствие Разумного Начала вносило диссонанс, нарушало гармонию его мировоззрения. Уже в стихотворении “Безверие” он видит верный путь преодоления искушения:
Лишь вера в тишине отрадою своей
Живит унылый дух и сердца ожиданье:
“Настанет – говорит - назначено свиданье!”…
И поэт, духовно умирающий в “пустыне мрачной”, удостаивается этого “свиданья”:
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
“Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей!”.
[“Пророк”, 1826]
Для нас важно подчеркнуть, что со времени написания “Пророка” совершается духовное перерождение Пушкина-поэта (ряд исследователей (Скатов Н., Котельников В.) утверждают «завершение самосознания и самоопределения» лирического героя «Пророка»), и в 1836 году в своем лирическом завещании (“Я памятник себе воздвиг…”) он подтвердит христианскую покорность Божьей воле: “Веленью Божию, о муза, будь послушна”.
Сюжетная канва «Пророка» соотносится не только и не столько с ветхозаветным эпизодом из Книги Пророка Исаии (Ис. 6:6-7), как с молитвой святителя Иоанна Златоуста из последования ко Святому Причащению («Но да будет ми угль Пресвятаго Твоего Тела, и честныя Твоея Крове, во освящение и просвещение и здравие смиренней моей души и телу…») и стихами Симеона Метафраста («Се приступаю к Божественному Причащению…/ Огнь бо еси, недостойныя попаляяй / Но убо очисти мя от всякия скверны»). «Угль, пылающий огнем», - символ (но не аллегория!) Святого Причастия. Пятая песнь канона из последования ко Святому Причащению связывает «угль» со Словом Божиим («Слове Боже, угль Тела Твоего да будет мне помраченному в просвещение…»). Пророк, призванный Богом на служение, очищается «углем» Святого Причащения – это уже сугубо православное понимание.
Преображение своей души Пушкин-художник запечатлел в стихотворении 1827 года «Возрождение»:
Художник-варвар кистью сонной
Картину гения чернит
И свой рисунок беззаконный
Над ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые, с летами,
Спадают ветхой чешуей;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой…
Стихотворение глубоко символично, требует христианского осмысления. Душевные блуждания, грехопадения прежних лет поэт объясняет «беззаконным» вмешательством «художника-варвара» (ср. «злобного гения», «демона»). Образ «гения» обретает черты Творца; «картина гения», «созданье гения» представляются душой человеческой.
Образ «вечного Творца» возникает в «Эпитафии младенцу Волконскому» (1827): младенец у Божьего престола «благословляет мать и молит за отца». Здесь, как и в более ранней «Надгробной надписи кн. А. Н. Голицыну» (1823), выражается православное верование Пушкина в молитвенное ходатайство умерших за нас перед Богом.
Христианские, православно осмысленные, покаянные мотивы неизбывно звучат в лирике Пушкина на протяжении всего периода 1826-1836 годов. Пушкин, по воспоминаниям современников, был очень совестливым человеком: “грехов не забывал и мучился при воспоминании о них”. Весьма характерно в этом отношении стихотворение “Воспоминание”, написанное 19 мая 1828 года. Однако ровно через неделю (в день своего рождения) Пушкин пишет:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?…
Цели нет передо мною,
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
И вновь “сердце пусто” без Бога… На ропот поэта отвечает митрополит Филарет:
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога нам дана…
Внемля пастырскому назиданию, Пушкин с благодарностью пишет:
И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты,
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.
В стихотворении «Воспоминание в Царском селе» (1829) Пушкин соотносит себя с евангельским блудным сыном: свой жизненный путь уподобляет пути «отрока Библии». Возникает образ таинственной “великой Жены”, к которому поэт вернётся в 1830 году в стихотворении “В начале жизни школу помню я…”.
Устремлением к горнему проникнуто стихотворение «Монастырь на Казбеке» (1829). Поэт желает «скрыться» от земной суеты:
Далекий, вожделенный брег!
Туда б, сказав прости ущелью,
Подняться к вольной вышине;
Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога, скрыться мне!
В сонете 1830 года “Мадонна” Пушкин описывает своё религиозно-эстетическое восприятие картины Рафаэля. Знаменательны строки:
В простом углу моем, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
Пречистая и наш божественный Спаситель –
Она с величием, Он с разумом в очах –
Взирали…
В этом стихотворении, по мнению Б. А. Васильева, Пушкин “публично отказался от своего былого скептического религиозно-философского миросозерцания”.
В 1830 году написано “таинственное” для исследователей стихотворение “В начале жизни школу помню я…”. Центральный образ стихотворения – образ “величавой жены” (ср. “великая Жена” в стихотворении 1829 года “Воспоминания в Царском Селе”):
Смиренная, одетая убого,
Но видом величавая жена…
Меня смущала строгая краса
Её чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.
Дичась её советов и укоров,
Я про себя превратно толковал
Понятный смысл правдивых разговоров…
Символический ряд стихотворения: «дети беспечные», «величавая жена», «чужой сад», «двух бесов изображенья», «волшебный демон» - вызывал различные толкования у литературоведов. Митрополит Антоний (Храповицкий) настаивал, что под «величавой женой»-учительницей следует понимать Православную Церковь и соответственно с этим объяснял другие образы: «Общество подростков-школьников – это русское интеллигентное юношество;…чужой сад – Западная Европа; два идола в чужом саду – это два основных мотива западноевропейской жизни – гордость и сладострастие, прикрытые философскими тогами, как мраморные статуи, на которых любовались упрямые мальчики, не желавшие …вникать в беседы своей мудрой и добродетельной учительницы и пристрастно перетолковывавшие её правдивые беседы». Б. А. Васильев, в результате исследования, приходит к выводу, что в основе создания образа «смиренной» жены лежит впечатление, произведенное на Пушкина иконой Богоматери «Знамение», находившейся в Знаменской церкви Царского Села (неподалеку от Лицея). В стихотворении «античному мировоззрению и античной религиозности противопоставлены…христианское мировоззрение и христианская (православная) религиозность в образе «Величавой Жены», - заключает исследователь.
В одном из лирических отступлений поэмы «Домик в Коломне» (октябрь 1830 года) Пушкин восхищается православным богослужением:
…Я живу
Теперь не там, но верною мечтою
Люблю лететь, заснувши наяву,
В Коломну, к Покрову – и в воскресенье
Там слушать русское богослуженье.
В 1834 году Пушкин пишет стихотворение «Странник». Лирический герой, «странствуя среди долины дикой», внезапно пророчески осознает неизбежность, неотвратимость «суда загробного» - воздаяния за греховную жизнь:
«О горе, горе нам!...
…Идет, уж близко, близко время:
Наш город пламени и ветрам обречен;
Он в угли и золу вдруг будет обращен –
И мы погибнем все, коль не успеем вскоре
Обресть убежище – а где?.. О горе, горе!»
«Убежище» указывает «путнику» юноша (ср. «шестикрылый серафим» в «Пророке»), отверзая духовные очи страннику-пророку:
Я вижу некий свет – сказал я наконец.
«Иди ж, он продолжал: держись сего ты света;
Пусть будет он тебе единственная мета,
Пока спасенья тесных врат ты не достиг;
Ступай!»
Путь странника – от духовных заблуждений к свету Христова учения – это, по нашему мнению, духовный путь самого Пушкина. Трудно согласиться с мнением митрополита Анастасия (Грибановского), однозначно трактующего символику стихотворения: « “Странник” – это русский православный народ, издавна привыкший считать себя «странником» и пришельцем в этом мире. Его душа всегда рвется к свету, сердце ищет аскетического искупительного подвига, узким путем и тесными вратами ведущего христианина в Царство Божие».
Очевидна схожесть образов «Странника» с образами «Пророка», что, безусловно, не случайно: «долина дикая» - «пустыня мрачная»; «юноша» - «шестикрылый серафим»; «странник», «путник», «бессонный труженик, влачащий свою веригу» - «пророк». Сопоставимы отдельные строки: «Однажды, странствуя среди долины дикой, / Внезапно был объят я скорбию великой» - «Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился»; «Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, / Как от бельма избавленный слепец» - «Отверзлись вещие зеницы, / Как у испуганной орлицы». Если во время написания «Пророка» поэт ещё находился на духовном «перепутье», то теперь он стремится «узреть…спасенья узкий путь и тесные врата» (Мф. 7:14). П. А. Анненков, первый биограф Пушкина, отмечает формирование «религиозного настроения духа» у поэта именно ко времени создания «Странника»: «Стихотворение это…открывает то глубокое духовное начало, которое уже проникло собой мысль поэта, возвысив ее до образов, принадлежащих по характеру своему образам чисто эпическим…Лучшим доказательством постоянного, определенного направления служат опять рукописи поэта. В них мы находим, что он прилежно изучал повествования Четьих-Миней и Пролога, как в форме, так и в духе их»..
В 1836 году душа поэта рождает «Молитву»:
Отцы-пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные великого поста…
Пушкин не просто переводит в стихотворную форму молитву преподобного Ефрема Сирина, но и субъективно преломляет, переосмысливает её. Так, поэт просит Владыку избавить его от «духа праздности унылой» (в каноническом тексте молитвы - «дух праздности, уныния»): оба греховные состояния оказываются для поэта слиты воедино. Грех любоначалия Пушкин распространяет эпитетом - «змеи сокрытой сей» (заметим, именно гордость, «змеей сокрытой» уязвившая душу поэта, привела его к роковому, уже четвертому, поединку). Далее в перечислении духовных добродетелей Пушкин выстраивает собственную градацию, которая не противоречит святоотеческой традиции - вершинной добродетелью у него становится целомудрие:
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Стихотворения 1836 года «Молитва», «Подражание итальянскому», «Когда великое свершалось торжество» объединены тематически и композиционно. Исследователь В. П. Старк приходит к выводу, что эти стихотворения расположены «в соответствии с последовательностью событий Страстной недели и их ежегодного поминовения: среда – молитва Ефрема Сирина, четверг – возмездие Иуде за предательство /«Подражание итальянскому» - Д. Г./ …пятница – день смерти Христа /«Когда великое свершалось торжество»- Д. Г./». Пушкин-христианин «умиляется» великопостной молитвой («Молитва»); сопереживает страсти Христовы:
Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам Животворяща древа,
Мария-грешница и Пресвятая Дева,
Стояли две жены,
В неизмеримую печаль погружены…
В стихотворении «Памятник» (1836) Пушкин, подводя итог своему творческому пути, провозглашает:
Веленью Божию, о, муза, будь послушна:
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца.
«Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить» (1 Петр. 5:8). За полгода до смерти Пушкиным написано четверостишие, явственно показывающее борьбу в душе поэта:
Напрасно я бегу к сионским высотам,
Грех алчный гонится за мною по пятам…
Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,
Голодный лев следит оленя бег пахучий.
А.В.Моторин указывает на семантическую двойственность слова «напрасно»: по-русски оно значит «тщетно, зря», но по-церковнославянски – «быстро, стремительно, резко». «Поэт словно бы намекает читателям, что кажущееся в его творчестве мирским, немистическим, «напрасным» (в мирском смысле) может нести в себе глубоко духовное, православное содержание и скрывать устремление к Богу, хотя оно и дается самому автору в смертельной борьбе с соблазнами».
В рукописях Пушкина уже после его смерти был найден стихотворный отрывок, который исследователи датируют 1836 годом (митрополит Анастасий (Грибановский) считает данное стихотворение «предсмертным»). Стихотворение представляет собой описание видения, явленного поэту:
Чудный сон мне Бог послал:
С длинной белой бородою,
В белой ризе предо мною
Старец некий предстоял,
И меня благословлял.
Он сказал мне: «Будь покоен,
Скоро, скоро удостоен
Будешь Царствия Небес…
«Пророк» («странник», «путник») удостаивается сна-предощущения близкой кончины с обетованием «Царствия Небес»…Но «сновидения ввели многих в заблуждение, и надеявшиеся на них подверглись падению» (Сир. 34:7). И поэт не смеет поверить «отрадному» сну, во всем уповая на милость Бога:
Успокой меня, Творец.
Но Твоя да будет воля,
Не моя…
Православное мировоззрение Пушкина во всей своей непоколебимой красе явилось на его смертном одре. Поэт ушел из жизни православным христианином: со смирением, мужеством перенес предсмертные двухдневные страдания, простил своего обидчика, исповедался и причастился Святых Христовых Таинств.
-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
БИБЛИОГРАФИЯ
1.Анастасий (Грибановский), митрополит. Пушкин в его отношении к религии и Православной Церкви // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 114-182.
2.Андреев И. М. А. С. Пушкин: (Основные особенности личности и творчества гениального поэта) // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 7-68.
3.Антоний (Храповицкий), митрополит. Пушкин как нравственная личность и православный христианин // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 198-217.
4.Антоний (Храповицкий), епископ. Слово пред панихидой о Пушкине, сказанное в Казанском университете 26 мая 1899 г. // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 183-197.
5.Гришунин А. Л. Царскосельская икона Знамения Божией Матери и стихотворение «В начале жизни школу помню я…»: Исследователь Пушкина московский священник Б. А. Васильев (1899-1976) // Пушкинская эпоха и Христианская культура. Вып. IV. СПб., 1994. С. 2-13.
6.Дунаев М. М. Вера в горниле сомнений: Православие и русская литература в XVII – XXвв. М., 2002. С. 68-89; 109-111.
7.Ильин И. А. Пророческое призвание Пушкина // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 281-312.
8.Иоанн Сан-Францисский, архиепископ. Пушкин у порога инобытия // Иоанн Сан-Францисский, архиепископ. Избранное. Петрозаводск, 1992. С. 406-412.
9.Калугина В. Л. Две «Молитвы» // Пушкинская эпоха и Христианская культура. Вып.III. СПб., 1993. С. 19-23.
10.Котельников В. А. Христианский реализм Пушкина // Пушкинская эпоха и Христианская культура. Вып. VII. СПб., 1995. С. 27-33.
11.Лепахин В. «Отцы пустынники и жены непорочны…»: (Опыт построчного комментария) // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 313-330.
12.Мальчукова Т. Г. Лирика Пушкина 1820-х годов в отношении к церковнославянской традиции: (К интерпретации стихотворений «Воспоминание» и «Пророк» в контексте христианской культуры) // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XXвеков. Вып. 2. Петрозаводск, 1998. С. 151-177.
13.Моторин А. В. Духовные противоречия в творчестве писателей: А. С. Пушкин // Моторин А. В. Духовные направления в русской словесности первой половины XIX века. Новгород, 1998. С. 69-72.
14.Никанор (Бровкович), архиепископ. Беседа в Неделю блудного сына, при поминовении раба Божия Александра (поэта Пушкина), по истечении пятидесятилетия по смерти его // А. С. Пушкин: путь к Православию. М., 1999. С. 238-268.
15.Никольский В. В. На царский путь – по Божьему веленью: (Из речи «Идеалы Пушкина») // Собеседникъ православных христиан. СПб., 1999. С. 37-47.
16.Фомичев С. А. Поэма Пушкина «Монах» и Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе // Новгород в культуре Древней Руси. Новгород, 1995. С. 141-149.
17.Франк С. Л. Религиозность Пушкина // Франк С. Л. Этюды о Пушкине. Париж, 1987. С. 9-27.
18.Шмеман А., протоиерей. Цикл бесед о религиозности русской поэзии // Шмеман А., протоиерей. Проповеди и беседы. М., 2000. С. 156-160.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Доклад на Знаменских чтениях в Великом Новгороде в 2004 году | Contritio - Дневник Contritio |
Лента друзей Contritio
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»