|
Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия
Дата основания 1964 г.
 
СМИЛГЕ ПРИСЫЛАЙТЕ УСТАВ СВЕРДЛОВ=
Гравюра А.Цветкова.
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоём.
Это было
с бойцами
или страной,
или
в сердце
было
в моём.
«Гельсингфорс, основная стоянка Балтийского флота, вот уже несколько дней притаился, затих, как бы выжидая исключительных событий. Ночная жизнь города замерла: увольнения на берег с кораблей прекращены, как и отпуска из казарм, на улицах только военные патрули...» Так начинает воспоминания участник октябрьских событий 1917 года Александр Иванович Ковригин. Свой рассказ Александр Иванович ведёт на второй звуковой странице
 ДОВЕДЁТ ЛИ ЯЗЫК ДО КИЕВА? Звуковая повесть с приключениями и монологами Игорь САРКИСЯН Доведёт ли язык до Киева? Я встал утром, положил в рюкзак зубную щётку, взял магнитофон и, спустившись в метро у Речного вокзала, вышел на площадь Революции. Там ждал фотокорреспондент Алексей Лидов. — До Киева? — Шофёр аэропортовского автобуса устало посмотрел в небо. — Есть три дороги... ...Машина, задрав морду, пронеслась мимо. — Ого, вот тебе и доброта,— переглянулись мы. Потом мимо промчалось ещё десять машин. — Это частник, — сказал один. — Это чиновник, — сказал другой. — А может быть, у них дела и они спешат? Остановилась двадцать первая. После недолгих переговоров мы сидели в кабине восьмиосного грузовика. У шофёра Вити Солнцева болел зуб. — Что? Доброта? Жалко что ли, если место есть и время на остановку? До Киева? За сутки на попутных доскочите. Неделю? Бросьте! За неделю до Барнаула — это ещё туда-сюда. Впрочем, зачем перекладывать живую речь на бумагу. Я отсылаю вас к звуковым страницам. (Реплика Вити Солнцева «Дорога — моё рабочее место») В Москве мы боялись, что будем двигаться слишком медленно. Теперь боялись, что движемся слишком быстро. Как на линии метро. Только тоннель был пробит прямо сквозь серо-синий горизонт и крыт белым облаком. Ощущение — везде как дома: никто не удивлялся, не расспрашивал, если мог — помогал. У путника — широкие запросы. Ему нужно ночевать. Испытать людскую доброту — задача на первый взгляд благородная и увлекательная. Но ведь и твою доброту испытывают тоже. Правда, без задания редакции. И кто здесь последняя инстанция? У кого больше прав? На этот счёт мы согласились с одним таксистом. (Монолог «О праве на доброту») Итак, ночь. Деревни по обочинам спят. Стучать в любую дверь? Кто стучался до нас? Какую память оставил о себе? (Реплика старика о сукином сыне.) И мы подходили к светящимся, а иногда и тёмным окнам и, борясь с неловкостью, стучали. Мы брали доброту в кредит. Расчёт мог значиться где-то впереди. И, может быть, совсем по другим статьям. Важно было только знать, что бюджет страны на доброту составляется всеми вместе. Как сказал между Довском и Гомелем один постовой милиционер, доброта осуществляется без нашего ведома, самопроизвольно. ...Навстречу идёт человек. Кто он? И куда? Будет ли он рад разговору? Или лучше не докучать вопросами? Не спугнуть его мыслей? Не сбить походку? А может быть, он то же думает про тебя? И подходишь. (Монолог не первого встречного о цели своей жизни.) А мой спутник сказал, что снимать его ни к чему. — Не пойдёт, — сказал Лидов, — он не для журнала. — Ладно, — сказал я, — сними просто так. — Я вышел из того возраста, чтобы снимать просто так. И потом мало света. Это были непробиваемые аргументы. Пятнадцать километров мы шли, не останавливаясь, и ругались. Исследователи человеческой доброты оказались мелкими скандалистами. Словно чувствуя недоброе, нас не пустили в эту ночь в пяти избах. Один комбайнёр всё же осмелился. Он предложил нам навес с сеном над свиньями. Мой товарищ насвистывал песенки, желая показать своё полное безразличие. Я имитировал храп. Утром солнце было без туч и залило землю светом. Оно могло бы засветить цветную и чёрно-белую плёнку всех фотокорреспондентов ближайших планет. Мы вернулись к старику. (Реплика внука о том, что смогли бы деды, если бы жили, как сейчас живут их внуки.) Подозрительных людей теперь не любит никто. За все 800 километров у нас только один раз попросили документы. Через Гомель мы проходили ночью. В гостинице мест не было. Мы зашли в милицию и попросили забросить нас на дежурном мотоцикле к ближайшему леснику. Майор долго... ► 
...долго записывал в журнал исходные данные.
— Ваше удостоверение просрочено, — сказал он после раздумья.
— Оно бессрочное, — сказал я, больше чем на майора злясь на себя за необоснованный страх. А вдруг?.. Что именно «вдруг», я сказать не мог.
— А как ваша фамилия? — не выдержал я и вынул блокнот.
Подействовало безотказно. И насчёт «вдруг» стал думать он.
Майор представился и кивнул мотоциклисту: «Вези!»
Таким образом, счёт матча между командами «Доверие» и «Подозрительность» был 800:1.
Усталость в дороге, как ром. Сладковатая, дурманящая голову, дающая мудрость и силу. И как приятно было лежать на земле лицом к синим вертикалям небес, раскинув руки, и чувствовать, как ветерок перебегает из одной ладони в другую. На всю жизнь запомню белый скелет дерева, распростёртый на облаках, гигантское гнездо и мальчика, сидящего у дерева под гнездом.
(Монолог мальчика об аисте.)
Цель путешествия нагрянула стремительно и, не дав опомниться, предложила сразу сто дорог, тысячу улиц, миллион лиц. Мы свыклись со своим положением и забыли удивиться тому, что язык довёл нас до Киева.
В музыкальном отделе республиканского радио я встретил милую молодую женщину. Когда Ляля узнала о нашей дороге, она сказала:
— В таком случае, чтобы не только увидеть Киев, но и услышать его голос, его душу, нужно зайти в гости к моей подруге Евгении Мирошниченко. Язык доведёт до Киева, доброе сердце до доброй цели, а щедрый талант — до призвания.
(Ария Розины из оперы «Севильский цирюльник» и рассказ певицы о том, что счастливая судьба — это когда вокруг добрые люди.)
ШОФЁР: СКОРОСТЬ ЗАВИСИТ НЕ ТОЛЬКО ОТ МОТОРА, НО И ОТ ДОБРОТЫ ЛЮДЕЙ НА ДОРОГЕ.
УЧЁНЫЙ: ЯЗЫК МОЖЕТ ДОВЕСТИ НЕ ТОЛЬКО ДО КИЕВА, НО И ДО ДРУГИХ ПЛАНЕТ.
Фото А.Лидова
И ещё ответ на вопрос «Доведёт ли язык до Киева?» я услышал в Институте кибернетики. Когда-то в Киев ходили из-за Лавры. Молиться. Недавно в Институт кибернетики устроили паломничество матери. Они прочитали информацию о том, что здесь работают над проблемой лечения детского паралича биотоками.
Мой собеседник Анатолий Александрович Стогний (31 год), заместитель директора института по научной части, ничего не делал просто так: он всегда ставил эксперимент. Эксперимент над своим интеллектом. Доброта ума — вот что его отличало.
(Окончание на 6-й стр.)
М.И.КАЛИНИН
ЧТО ДУМАЕТ ПРЕДВЦИК, КОГДА ЕМУ НЕ СПИТСЯ
22-го декабря этого года мне пришлось быть на симфоническом концерте приехавшего из Германии Оскара Фрида...
Первая часть концерта была музыка Моцарта. Нельзя сказать, чтобы она меня очень увлекла, но... характерно, что и за эти первые три четверти часа я ни разу не спускал взгляда с дирижёра. Нужно сказать, что все переживания: движения рук, вся пластика дирижёра целиком совпадали с теми звуками, которые лились. И у меня были два восприятия: одно непрерывное, непосредственно от движений Фрида, а другое — от звуков. И что на меня больше влияло — звук или состояние дирижёра. — не знаю. Но одно ясно, что все движения его совпадали со звуками, и я как будто был под гипнозом сочетания этого движения с музыкальным звуком. Но вот перешли к Четвёртой симфонии Бетховена. И здесь, действительно, развернулась музыкальная сила Фрида, то, что может сделать человек с этим звуком. Я по-прежнему ни на один момент не упускал из виду дирижёра, весь вид которого в этой симфонии, казалось, ещё более сочетался со звуками. Вот он как будто несётся перед громаднейшей, многочисленной толпой, которая с топотом, рёвом бросается за ним, то вдруг он медленно останавливается и слух ласкает удивительное сочетание самых нежных звуков, то вдруг опять раскаты грома...
Характерно, что когда Фрид управлял оркестром, то он почти не смотрел на ноты, он сразу перелистывал по нескольку страниц; каждый лист нот, каждый жест вызывал у него особое выражение лица: то вдруг моментально появляется нервная дрожь руки, взгляд недовольства в одну сторону, то моментально с нежным звуком лицо расплывается в удовлетворённую улыбку; удовлетворённость чувствуется в каждом пальце, которым он командует. Ясно видно, что, помимо таланта, который несомненен, у Фрида есть колоссальное знание сочетания музыкальных звуков и умение их комбинировать. И всё это вместе — талант, любовь к делу, огромное знание и собственное увлечение концертом, — всё это и есть то, что заставляет людей, по своей сущности не музыкальных, восхищаться и любить музыку. Для меня нет никакого сомнения, что если бы на этот концерт привезти крестьян, то все бы они были так же очарованы, как присутствующая публика. То же самое и рабочие.
Во время слушания этого концерта мне невольно пришло на мысль сравнение. Я недавно посещал Институт Карла Маркса... ►
С огромной неохотой я, наконец, решил пойти, — ведь так часто приходится официально рассматривать всевозможные учреждения, знаменитости, таланты и т. д. Но когда я пришёл в Институт Карла Маркса, то тоже в течение 4 часов я с величайшим удовольствием ходил по кабинетам института, где мне показывали немецкие, китайские, английские, французские и прочие фолианты, книги, содержание которых иногда известно, иногда нет, во всяком случае, внешние впечатления от этих книг были: их толщина, величина, переплёт, их внешняя, материальная часть. Мы пересмотрели огромное количество книг, фотографий, писем, записных тетрадей различных знаменитостей и окончили этот осмотр записными книжками Карла Маркса...
Вот эти два небольшие эпизода, случившиеся со мной на расстоянии двух недель, самым великолепным образом иллюстрируют тот путь, по которому должна идти наша воспитывающаяся молодёжь. Этот путь: перво-наперво найти себя, найти то, что более свойственно твоей психологии, твоему характеру, темпераменту, твоим интеллектуальным силам. Второе: то, что тебе нравится, изучить в полном смысле этого слова до конца, до той степени, до какой хватит твоих сил и способностей. В‑третьих: любить, заразиться той работой, той отраслью деятельности, которой думаешь себя посвятить. Без этих трёх качеств ты останешься простым ремесленником и, разумеется, никакого впечатления ни на кого и нигде производить не будешь.
Пусть это раздумье послужит назиданием моим наследницам и наследникам.
1922 г.
Мы, красноармейцы 2-го Петроградского батальона, выслушав председателя ВЦИК тов. Калинина, постановили двинуться немедленно на врагов контрреволюции, угрожающих с Востока во главе с царским адмиралом Колчаком, который идёт против Рабочей и Крестьянской Советской России.
Резолюция 2-го батальона 1-го Петроградского запасного полка.
30.4.19 г. в Муроме.
Июль 1919 года. С агитпоездом «Октябрьская революция» в село Ровное, Саратовской губернии, приехал М.И.Калинин.
Из фондов Государственного музея М.И.Калинина
Село Верхняя Троица. В этой избе родился М.И.Калинин.
Фото Л.Михиевского
…песню, но это был «Партизанский гимн». Правда, слова были другие:
Из Ленинграду, из походу
Шёл советский красный полк.
Для спасения Советов
Нёс геройский трудный долг.
Эта песня вошла в литературно-музыкальный монтаж «Особая Дальневосточная армия», созданный ансамблем. Над текстом монтажа работал поэт Сергей Алымов. Сам дальневосточник, он включил в текст «Партизанский гимн» Петра Парфёнова, не зная автора гимна и полагая, что песня — плод народного творчества. Песню приамурских партизан запели всюду — в армии, в концертах, на дружеских встречах.
Умер Сергей Алымов, безвинно погиб Пётр Парфёнов. Спор о том, кто автор текста песни, был решён в 1962 году. Но кто автор мелодии? Без музыки песня мертва, это — всего только стихотворение. Некоторое время автором считали А.Атурова, который напел её А.В.Александрову в 1929 году. Но оказалось, что Атуров её от кого-то услышал.
В мелодии узнаёшь широкую русскую душу, улавливаешь гул тайги, свист ветра на амурских просторах, чуешь мерный топот тысяч вооружённых людей. Боевая песня, могучая песня!
Автор неизвестен. А может быть, имя его — народ? Может, родилась она на таёжных привалах, в промежутках между боями, когда каждый вплетал в импровизацию запевалы свой узор? И кто разберёт теперь, кому принадлежит тот или иной из этих узоров, составивших ткань песни, облетевшей землю по всем её долинам и взгорьям.
Владивосток сегодня. Фото Н.Маторина
 Андрей ПЛАТОНОВ ПРИСЯГА Рассказ Рота с марша расположилась на привал в балке, поросшей дубовым кустарником. Назавтра бойцы должны быть подготовлены к военной присяге, а затем они пойдут в битву на передний край. Командир роты лейтенант Константин Чепурный принял роту всего неделю назад и не вполне ещё освоился со своими людьми. В роте были и молодые люди и постарше, разных гражданских занятий и разной души. Сам Чепурный был ещё молодой офицер и застенчивый человек, и смущённость перед людьми мешала ему быстро сближаться с ними. Однако, кто узнавал Чепурного близко, тот видел, что застенчивость этого человека служила ему на пользу. Это свойство сдерживало энергию командира от расточения её впустую, в ненужную для воинского дела суету, и хранило его душу цельной, постоянно готовой непосредственно воспринимать действительность в её истинном значении. В поросшей балке, когда красноармейцы присмотрелись и вслушались, существовал весь великий прекрасный мир жизни: там пел соловей своим словно сияющим голосом, и укромно куковала грустная кукушка, вдалеке в устье балки, где находилось заглушённое травою болото, какой-то жук мычал голосом быка и чувствовал там, наверно, себя хорошо; трава возле бойцов светилась в ответ солнцу живым, кротким светом своей зелёной жизни, а листья кустарника просвечивались насквозь, обнажая тайну их нежных тел, питающихся солнцем. — Тут жить ничего, — удовлетворительно оценил местоположение пожилой боец Абрам Тихонов. — Тут и умирать неохота! — А вдруг да придётся, дядя Абрам! — отозвался в сомнении Пронин, тоже не юный уже человек. — А вдруг да, глядишь, неделя — другая минует, и мы с тобой лежим где-нибудь в овраге кверху ногами, не в этом, так в прочем месте! — Такая ошибка жизни бывает! — согласился Абрам Тихонов. — И тогда солдату приходится враз помирать! От этого, брат, как вспомнишь, так в уме тоска! Вот ведь враг какой навязался на нас, чтоб ему век не стоймя стоять, а лежмя лежать! Лейтенант Чепурный слушал и понимал, что эти бойцы неправильно думают о смерти. Солдат есть человек, призванный сберечь от смерти свой народ. Однако кто же, как не он, лейтенант, командир роты, должен научить своих людей правильному пониманию жизни и смерти? Ведь он им здесь должен заменить и лучшего друга и наставника, которого бойцы не знают теперь, кроме него. Бойца нельзя оставлять без опоры на командира. Лейтенант велел бойцам почистить и осмотреть оружие, чтобы назавтра было загодя всё исправно, а затем спросил у красноармейцев: «Что такое есть у солдата, что считается самым первым и самым важным его оружием?» Бойцы задумались, озадачились и стали говорить по-разному. Один сказал, что это — штык, другой — сытный приварок, третий — приклад от винтовки, четвёртый — пулемёт. — Нет, это всё не точно, вы не угадали, — сказал лейтенант Чепурный. — Первое и самое сильное оружие есть верное сердце солдата. А верное сердце есть любящее сердце. Потому оно и верное, что любит и не может забыть своё отечество — землю своих родителей и землю своих детей, ту самую землю, из которой составлено наше собственное тело и наше сердце. А если даже можно это нечаянно забыть, то всё одно будешь чувствовать, что любишь отечество, иначе отсохнешь ото всех и умрёшь сам по себе. — Это вполне точно, товарищ лейтенант! — высказался первым Абрам Тихонов. — Так оно и есть, когда чувствуешь правду. Позже, под вечер, лейтенант Чепурный сходил к командиру части и получил от него указания опорядке завтрашнего торжественного дня. По дороге Чепурный увидел братскую красноармейскую могилу. Холм на могиле уже размыт был дождями, ветер выдувал с него грунт, и давно уложенные полевые цветы засохли. Вечером Чепурный привёл свою роту к той могиле и сказал бойцам, что сюда в землю навечно легли наши люди, ради того, чтобы отвести смерть от нашего народа. — Они узнали гибель за нашу Родину, за жизнь всего человечества, — медленно говорил командир, беря слово. — В своей душе они пережили высшую судьбу войны — они исполнили свой долг, не щадя своей крови и самой жизни, как сказано в присяге, потому что хотели одолеть насмерть нашего смертельного врага. Теперь они стали святыми людьми в вечной памяти нашего отечества. Поклонимся им, товарищи! Лейтенант стал на колени и склонился ниц лицом, целуя серую, сухую землю могильного холма. Все бойцы также опустились на колени следом за командиром и каждый затем поклонился мёртвым и тихо поцеловал землю. Потом лейтенант, чувствуя расположение к себе людей, напомнил им: — Вот завтра вы примете присягу. Это важно для каждого красноармейца. В присяге он клянётся Родине своей верной любовью, и пусть ваше сердце постоянно чувствует любовь к своему живому народу и его святым мёртвым мученикам, тогда оно всегда будет вашим мужественным, верным оружием. Солдаты задумались, и лица их стали спокойными. Человек пять из них начали работать у могилы лопатами, чтобы оправить холм на ней, а другие пошли в поле нарвать свежих цветов на место засохших. Утром в балку, поросшую дубовым кустарником, пришли ещё три роты. Командир батальона при- ► (Окончание на 13-й стр.) 
К радости!
Караян репетирует Бетховена...
Это похоже на путешествие по строительным лесам величественного здания. Сетка сплетённого дерева ещё скрывает его рисунок, но контуры уже кое-где прочерчиваются, разрозненные элементы соединяются в мощные линии бетховенской архитектуры. Идёт репетиция Берлинского симфонического оркестра, с которым Герберт фон Караян работает над Девятой симфонией. Бывает, что кто-то из каменщиков-музыкантов ошибается, и тогда до него доносится гневная и язвительная реплика Караяна: «Чётче акценты! Это фальшь... Здесь крещендо только начинается, а пока всё идёт пиано... Между прочим, так у нас случается каждый раз... Клянусь вам, быки играли бы точнее»...
Резко? Да. Но ведь это важное дело, это создаётся музыка...
Если здание может быть построено единожды, а затем лишь переделано, то музыкальное произведение возводится каждый раз наново. И каждый раз рождается новый Бетховен.
Некоторые критики считают, что интерпретация бетховенских сочинений не составляет сильной стороны творчества австрийского дирижёра, что Малер и Сибелиус ему удаются лучше. Но Девятая симфония с хорами на оду Шиллера «К радости» — исключение.
Вот знаменитая интродукция-речитатив — инструментальное преддверие финального хора. В первоначальных эскизах Бетховена в этом речитативе были слова. Потом композитор отказался от них и оставил оркестр в одиночестве. Почему он так поступил? В поисках ответа Ромен Роллан обратился к шекспировскому примеру: в «Гамлете», как известно, актёры, представляющие сцену убийства, безмолвны; немая пантомима предваряет дальнейшее действие. Роллан делает вывод: в последней симфонии Бетховена содержится театральное зерно, вся она — грандиозное представление. Вероятно, поэтому «Девятая» не идёт вразрез с особенностью таланта Караяна-художника, тяготеющего к музыкальному театру.
Караян сказал, что работать над итальянской оперой он учился у Тосканини, который знал лучше, чем кто-либо другой, как следует исполнять музыку его родины. Точно так же, открывая бетховенские страницы, полезно прислушаться к тому, как их исследует и толкует Герберт фон Караян.
А.ГАЛЬПЕРИН
ВАХТА ВО ЛЬДАХ
Десять лет назад, 13 февраля 1956 года, была открыта первая советская обсерватория на берегу Антарктиды в южной части Индийского океана.
Десять лет назад никто не знал, каковы условия в центре континента. Советские исследователи были первыми людьми, которые, подобно отважным врачам, прививали себе грозный климат Антарктиды. В глубине материка появились три советских станции. Одна из них — «Восток» — стала своеобразным чемпионом по жестокости холодов: 24 августа 1960 года здесь зафиксирована температура — 88,3°.
Только мужеством можно измерять труд пионеров Антарктиды. По невероятным ледникам, где каждый пройдённый метр стоит громадных усилий, советские экспедиции прошли сотни километров по внутренним районам материка: до Южного географического полюса, до Полюса Относительной Недоступности; от станции «Восток» через Полюс Недоступности — к центру Земли Королевы Мод, к станции Молодёжной на берегу Земли Эндерби. Красные капоты их вездеходов пробивали в снегах путь советской науке.
Сейчас на шестом континенте заканчивает работу десятая экспедиция. На смену отправляется одиннадцатая. Ныне Антарктида — обыкновенный пациент советской науки. И всё-таки каждый, кто вступает на белый берег, будет всегда благодарен пионерам Антарктиды, для которых она была и таинственной, и загадочной, и чересчур жестокой. Об одном из них — Оскаре Григорьевиче Кричаке — рассказывает звуковая страница журнала.
А.ТРЁШНИКОВ,
доктор географических наук, директор Института Арктики и Антарктики.
Фото С.Преображенского
Время, которое не станет для нас только прошлым! Каждая деталь его, каждая примета — дороги, потому что исторический залп Авроры — это не только салют новому государству, но и приветствие тем, кто родился через десять, двадцать, тридцать лет!
Костры у Смольного. Первые декреты. Первые большевистские лозунги...
Огромная, стылая мастерская художника. Смотрят гипсовые вечные мифы. Художник в шинели перед натянутым холстом...
В восемнадцатом году Б.Кустодиев пишет своего «Большевика». К.Петров-Водкин оформляет революционные праздники. Художники торопятся осмыслить, передать своим языком происходящее...
На первой странице обложки нашего журнала — фотография фарфоровой тарелки. В композицию включён портрет В.И.Ленина работы Н.Альтмана, одного из первых художников, рисовавших Ленина. Тогда это произведение только утверждало лозунг народившейся революции. Справедливый принцип пролетариата.
В те годы в Москве и Петрограде устраивались витрины агитационного фарфора; изделия мастеров советского фарфора показывались на международных выставках, являясь, по образному выражению А.В.Луначарского, первым полпредом СССР за границей... Сейчас — это примета времени, трудного, голодного, но открывшего для нас настоящее.
Т.БЛИНОВА
 
ПАЛИТРА СВИРИДОВА
У музыки много предназначений. Она может будоражить человека или успокаивать его, доставлять удовольствие или настойчиво взывать к разуму, формировать нравственный и интеллектуальный облик человека. Слушая, скажем, мессу Баха, симфонию Бетховена или оперу Мусоргского, мы не скажем, что получаем лишь удовольствие.
Высокая баховская философия, героизм и революционность бетховенских партитур, музыкальная летопись Мусоргского о России, — именно такие страницы способны заставить слушателя задуматься, внимательнее приглядеться к себе, к жизни.
Не всякий композитор способен высечь эту искру раздумья...
Когда происходят значительные события, кристаллизуются большие идеи, накапливается исторический и душевный опыт, тогда появляются художники — выразители народного сознания, острее и глубже других чувствующие движение времени и дух народа. Их произведения наполнены неприкрашенной правдой жизни, интеллектуальной силой, точным социальным звучанием. Форма такого произведения предельно проста, ибо оно адресовано каждому, для каждого.
В русской музыкальной классике этим даром владели Глинка. Даргомыжский, Бородин и, в особенности, Мусоргский, чей «лот» исследования народной жизни проник в самые глубинные слои. Рядом с их могучей музыкой страстно и современно звучат произведения Георгия Свиридова.
Многое роднит его, в частности, с Мусоргским, и прежде всего стремление постичь народную жизнь в переломных, нередко драматических моментах. У Мусоргского — история и дух старой России в народной музыкальной драме «Хованщина» и «Борисе Годунове». История советской России — у Свиридова. В поэме «Памяти Сергея Есенина», музыкальных фресках «Левый марш», «Город-сад», «Разговор с товарищем Лениным» из «Патетической оратории» на стихи Маяковского... Соавторы Свиридова — Блок, Есенин, Маяковский, Пастернак, Твардовский, Исаакян. Композитор кровно связан и с Бернсом, и с Уитменом, и с Шекспиром. В этих именах — разнообразие поэтических миров. Разнолика галерея созданных поэтами человеческих характеров — будь то честный шотландец Робин, «последний поэт деревни», творцы «города-сада» или «докладчик по душе» в «Разговоре с товарищем Лениным».
Русская крестьянская песня, мелодия нового революционного эпоса, городские попевки, старинные распевы, поэтически преображённые композитором, создают неповторимую свиридовскую палитру.
Сочинения Свиридова широко известны. Они стали не только принадлежностью любителей музыки, но и частицей нашей культуры.
В.РУБИН, композитор.
Фото Л.Лазарева
ПРИСЯГА
(Окончание. Начало на 8-й стр.)
...приказал своей части построиться повзводно, вынесли полковое знамя. Красноармейцы приносили воинскую присягу. Вокруг людей в торжественном летнем утре пели птицы, блестели травы и цветы в сырой росе, а в какой-то удалённой избушке ещё напевал одинокий сверчок, не уставший за короткую ночь. Командир батальона обратил внимание красноармейцев на важность каждого слова военной присяги. Он медленно произнёс слова из присяги: «Я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни».
— Присяга — это клятва нашей Родине, товарищи красноармейцы, — сказал командир батальона, — это клятва её верных сынов, что они сберегут её живою даже ценою своей жизни, но я надеюсь, что вы сумеете сберечь нашу Родину не только ценою своей жизни, а ценою гибели врага, и это будет полезней, а наша Родина рада будет сохранить каждого своего сына живым. Так не пощадим врага, отвоюемся как следует умелой рукой и твёрдым сердцем и останемся жить на свете честными солдатами, которые не убоялись смерти и уничтожили своим оружием врага.
Издалека донеслась пушечная канонада, и звуки её большими волнами пошли в голубом воздухе над головами безмолвных людей.
Присягу принимали в каждом взводе отдельно, командир взвода вызывал бойца своего подразделения, тот читал громко вслух слова присяги перед лицом своих товарищей.
После принятия присяги командир батальона поздравил всех красноармейцев.
— Пусть эта клятва станет неотделимой частью вашей души и верой вашего сердца, — провозгласил командир.
Бойцы роты лейтенанта Чепурного расположились на днёвку, и весь долгий день лейтенант провёл неотлучно со своими людьми. Бойцы ели, играли в шашки и домино, веселились, и никто не сказал слова о пушечной стрельбе, что весь день слышалась им с близкого фронта.
Военная присяга была лишь кратким обращением к Родине, клятвой в верности ей насмерть, нужно же, чтобы обращение солдата к своей Родине было повторным и постоянным, чтобы сердце его постоянно укреплялось в своей вере и любви к ней. Но кто же должен заботиться о том, чтобы сердце солдата исполнилось духом верной любви к отечеству? — размышлял лейтенант Чепурный в ночное время, завернувшись в плащпалатку на сыреющей траве. — Ведь вера солдата всего лучше укрепляется делами и примером его командира. Отечество лежит за спиной солдата, а здесь вместо отца перед лицом его стоит один командир.
И лейтенант Чепурный встал с земли в радости, что он готов исполнить своё назначение.
ИЛЬИНСКИЙ ОМУТ
Корреспондент «Кругозора» попросил Константина Паустовского прочитать для слушателей журнала одно из своих последних произведений. Писатель сказал: «Я прочитаю из «Ильинского омута»...
Начало рассказа на пятой звуковой странице.
...Трудно объяснить, откуда берутся привычки, и притом неожиданные. Каждый раз, собираясь в далёкие поездки, я обязательно приходил на Ильинский омут. Я просто не мог уехать, не попрощавшись с ним, со знакомыми вётлами, со всероссийскими этими полями. Я говорил себе: «Вот этот чертополох ты вспомнишь когда-нибудь, когда будешь пролетать над Средиземным морем. Если, конечно, туда попадёшь. А этот последний, рассеянный в небесном пространстве розовеющий луч солнца ты вспомнишь где-нибудь под Парижем...» И всё сбылось. Действительно, самолёт шёл над Тирренсиим морем. Я посмотрел в круглое окно-иллюминатор и невольно встал. В бездонной синеве и глубине появились жёлтые очертания острова, похожего на цветок чертополоха. Это была Корсика. Потом я убедился, что острова с воздуха принимают причудливые формы, так же как и кучевые облака. Эти формы им сообщает наше человеческое воображение. Изорванные многими тысячелетиями, покрытые окалиной жары, берега Корсики, её замки, защищавшие остров... — всё это не могло оторвать мои мысли от маленькой сыроватой ложбины на Ильинском омуте, где пахло болиголовом и стоял одинокий чертополох, высотой в человеческий рост, — неприступный, ощетинившийся своими колючками, своими острыми налокотниками и забралами. На западном берегу... ►
Пособие по арифметике
Особенно сильно противник провёл эндшпиль
В часы пик...
— Тьфу, ты! Опять не ту скорость включил!
Первый урок сольфеджио
Рисунки В.Воеводина, А.Волкова, А.Грунина, Л.Сихарулидзе, Е.Шабельника.
Модница. Фото О.Кузьмина
Строится Молдавская ГРЭС. Фото Б.Кузьмина. В НОМЕРЕ:
1. Голоса нашей биографии. Всесоюзный староста М.И.Калинин.
2. Страница Октября. Наш фонофильм «Присылайте устав».
3 — 4. Доведёт ли язык до Киева? Звуковая повесть с приключениями и монологами героев. [Репортаж И.Саркисяна].
5. Читает Константин Паустовский.
6. Поёт Алла Иошпе. (Г.Шангин-Березовский «Царевна Несмеяна», Д.Модуньо «Озорница», Г.Дехтяров «Ночка луговая»).
7. Избранные страницы советской музыки. Георгий Свиридов: «Вечером синим» на стихи С.Есенина и Престо из музыки для камерного оркестра.
8. Герберт Караян на репетиции Девятой симфонии Бетховена.
9. Антарктический вальс.
10. Партизанская — дальневосточная «По долинам и по взгорьям». О.Фельцман и В.Сергеев «За Советскую власть».
11. Сопот — 1965. Победители конкурса песни. Моника Лейрак (Канада), Эдуард Хиль (СССР) и Ники Камба (Греция).
12. Ритмы для танцев
звуковые страницы изготовлены Всесоюзной студией грамзаписи фирмы «Мелодия» и Государственным домом радиовещания и звукозаписи.
НА ЧЕТВЁРТОЙ СТРАНИЦЕ
|
