Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия

Дата основания 1964 г.

Давай решим с тобою,

Что надо взять с собой в дорогу в двадцать первый век.

1.    Вечный огонь свободы. Назым Хикмет читает стихи. Песни М.Теодоракиса и Я.Рицоса, Ж.Брассенса и Л.Арагона.

2. Грузия древняя и современная. Гимнам – столетия. Струнный квартет С.Цинцадзе – фрагменты.

3. Наши премьеры. Песни о Москве. Исполняют Н.Констандопуло (Греция) и Д.Марьянович (Югославия). Авторы: Т.Маракис и Л.Дербенёв, Н.Богословский и Н.Доризо.

4. Новая песня “Кругозора” в Японии, Англии, Индии, на Кубе и в Болгарии. В эстафете участвуют: Эдуард Хиль, Кирилл Семов, Пегги Сигер, квартет "Лос Модернистас" хор индийского радио и японское хоровое общество.

5. Поёт Ф.И.Шаляпин. М.Мусоргский. “Сцена с курантами” из оперы “Борис Годунов”. Вы слышите впервые: А.Гречанинов - “Речитатив”.

6. Поёт Ф.И.Шаляпин. “Марсельеза”. Э.Григ – "Лебедь". Русская народная песня "Двенадцать разбойников".

7. У начала дороги. Размышления вслух.

8. Песни [Ю.Визбора] с траулера “Кострома”. Норвежское море.

9. Микаэл Таривердиев. Из вокального цикла на стихи Маяковского. Песни из кинофильма “До завтра” и из спектакля “Назначение”.

10. Поёт Екатерина Шаврина. "Скамеечка"; "Колокольчик"; "Я девчоночка молодая". Музыка Г.Пономаренко, стихи В.Бокова.

11. Владимир Луговской. “Что я хочу от жизни”.

12. Театр “Кругозор”. После премьеры. Новые маски Аркадия Райкина.

РЕМЕСЛО ПРОМЕТЕЕВ

«Ведь если я гореть не буду. И если ты гореть не будешь, И если мы гореть не будем, — Так кто же тогда рассеет мрак?»

Назым Хикмет

Когда первый из них принёс людям огонь, разгневанные боги приковали его цепями к скале. Это был жест бессилия правителей Олимпа: обладание огнём уравнивало с ними смертных. Но огонь, поселившийся не в тесном приюте очага — в человеческих душах, — дал истинное бессмертие людям. С тех пор все, мнящие себя богами в мрачных олимпах имперских канцелярий, президентских и королевских дворцов, мстят тем, кто несёт огонь людским душам. Скудной фантазии божков за долгие столетия хватило только на усовершенствование цепей и скал для пыток. Фантазия Прометеев рождает поэмы, полотна, симфонии, опалённые огнём свободного человеческого духа.

...В сороковых годах ХХ века на горе Олимп не селились боги. И для них это было небезопасно: в горах Греции хозяйничали отряды Сопротивления. К трагедиям Эсхила и Софокла история дописала новые акты: Греция, оккупированная и расстрелянная гитлеровцами, уже в момент освобождения была предана своими правителями и оккупирована заново англичанами. Греция не сложила оружия, и в неё снова стреляли.

На площади в Афинах перед кафедральным собором стояла на коленях толпа. Над головами плыли двадцать семь гробов. Две девушки, как два чёрных древка, развернули плакат: «Когда перед народом возникает призрак тирании, народ избирает оружие». Среди тысяч на площади был Микис Теодоракис. Сейчас мир знает имя этого композитора. Тогда он был солдатом. Он умел перерезать кабели немецкой связи, умел стрелять. И когда однажды вражеский танк направил на него орудие, Микис засмеялся. Даже тот, спрятанный за бронёй, дрогнул — повернул танк.

Прометеевой скалой для Теодоракиса стала тюрьма Макронисоса. Но тысячам за тюремными решётками музыка Микиса помогла распрямиться, вынести пытку и карцер, И когда годы спустя страну потрясла весть об убийстве Григориоса Ламбракиса, Греция запела песню в его честь. Её написал Микис Теодоракис.

...Семнадцать лет, как и во веки веков, солнце всходило над реками и озёрами, люди шли с работы, вечерами семьи собирались за столом. Семнадцать лет Назым Хикмет знал только тесный проём камеры феодальной тюрьмы. Феодальная тюрьма — феодальные порядки: если ты не заработаешь на хлеб, ты умрёшь с голоду. Человек, поэтическим трудом которого вдохновлялась Турция и мир, жил древним ремеслом ткача. Но ремесло поэта и Прометея не могло быть забыто им. В те часы, когда семьи собирались за столом, когда его собственная семья молча сидела в осиротевшем доме, в тюрьме сходились заключённые, чтобы слушать стихи Назыма. Стихи, миновав часовых, совершали побеги в мир. Книга Назыма была издана во Франции. Тогда тюремщики усилили караулы возле поэта и возле стихов: ему запретили писать, у него отняли бумагу. Но он исписывал листы памяти новыми строками, и эти строки рыли новые подкопы под тюремными стенами. Начертанные на транспарантах стихи шли в колоннах бунтарей. Мир добился его освобождения.

Законодатели изощрялись в попытках обуздать человеческий дух. В Турции был принят «закон Назыма Хикмета», по которому великий поэт, одаривший славой свою родину, изгонялся навечно из её пределов.

В своё время боги Олимпа тревожились не зря: бессмертие человека действеннее бессмертия богов. И мёртвый Назым продолжает воевать. Недавно турецкий журнал «Ен»...►

Рисунок С.Ципорина

За сникшие крылья,  увядшие розы, Принимался за пепелища, Возрождал на пожарищах травы, Жизнь без мучений, без тени, Свежую зелень, жаркую жатву. Жатву ликующих кличей. Жатву лучей, Брошенных гимном в зенит. Просто огонь — без бога. Вслед за огнём — роса, Вслед за огнём — весна, Дети вслед за огнём, И значит — вера в людей, В их неделимое сердце, В их непорочное сердце, Ясный огонь, просветивший насквозь Все оголённые формы, Ясный огонь, прозрачная струйка Чистого света и цвета, Огонь горизонта и слова, Бесконечная ласка, Любовь и простая надежда, Надежда — и значит, знанье. Мечта — и ни грана грёзы, Мечта — добродетель огня. Перевёл с французского М.Ваксмахер. Назым ХИКМЕТ О том, как плакать Как сделать так, чтобы заплакать, когда не замечаешь этих слёз, не ждёшь? Как сделать так, чтобы заплакать открыто, без стеснения, как дождь? А у тебя наоборот: внутри кровоточит —смеётся рот. Как камень, должен ты стоять. Оказывается, дитя моё, так трудно постигатьискусство плакать так, как плачет мать! Перевела с турецкого М.Павлова. 1947 г.

ИМЕНЕМ ГРУЗИИ Гравюры Теймураза Кубанейшвили. Из цикла «Поэмы камня». Каждый год крупнейшие газеты мира просят читателей назвать десять лучших спортсменов. Результаты таких референдумов широко известны. Но я берусь утверждать, что о подобных международных соревнованиях компози-торов знают немногие. Проходят они следующим образом. Авторитетное жюри — Международная трибуна композиторов в Париже при ЮНЕСКО, прослушав гору магнитофонной плёнки, тайным голосованием определяет «первую десятку» лучших произведений мира. В 1963 году среди призёров был советский композитор Сулхан Цинцадзе. Его Пятый квартет рекомендован в программы всех радиостанций. Кстати, Второй квартет Сулхана ещё в 1950 году был отмечен Государственной премией. Я не помню, чтобы подобную награду получал композитор-студент. В те годы Сулхан Цинцадзе дебютировал в «большой музыке», и дебют был заметным. Первое, что хочется сказать о Сулхане как о музыканте: он очень талантлив (к сожалению, мы иногда забываем эту важнейшую творческую категорию). Талант — от бога, а вот профессиональная техника приходит с годами. Приходит к тем, кто. как Сулхан Цинцадзе, много трудится.

Нельзя не сказать и о его композиторской изобретательности, вкусе. Цинцадзе работает в разных жанрах: опера, балет, симфония, инструментальные сочинения. Почему ему так удаются квартеты? Во-первых, Сулхан  — прекрасный виолончелист. До того как стать композитором, он окончил Московскую консерваторию по классу виолончели. Во-вторых, это музыкант, творчество которого впитало тысячелетние традиции многоголосного пения, это композитор, рождённый в Грузии. Родион ЩЕДРИН, композитор. Раздвинувшая века Грузинский историк и филолог Павле Ингороква работал над манускриптами древнего культового пения. Они дошли до нас в записях X — XI веков. Однако сами творения восходили ко временам античности. Учёный знал, что эти образцы профессиональной музыки переписаны в десятом веке под редакцией крупнейшего композитора и поэта Микаэля Модрекили. Ему было известно также, что в мире — девять сборников нотированных рукописей древнегрузинской музыки. Вначале Ингороква вчитывался в слова. Текст, записанный подряд, подобно современной прозе, внешне не был похож на ритмические стихотворные строфы. Но, повторяя и повторяя его от точки до точки, учёный ощутил, как между этими вехами бьётся ритм, подчинённый строгому законодательству стиха. Стих был запечатлён в рукописи... ►

Мириан МИРНЕЛИ Виноградная лоза Едва не исчезло лозы виноградной название: рубили её и сжигали, рубили и жгли... Султаны и шахи вели свои орды, позванивали мечи и кольчуги, и брызгала кровь из земли. Стократ её корни из этой земли выкорчёвывали, и крепости были в огне и дыму, но опять сквозь смерть и развалины над пепелищами чёрными упрямо и буйно лоза начала прорастать. Стал меч её снова беречь, чтоб войной и пожарами её не задело, и, бед разорвавши кольцо, она потянулась и снова в дома к нам пожаловала, и снова вином и весельем дохнула в лицо. Перевод с грузинского Б.Окуджавы

Рассказ о Грузии на четвёртой обложке продолжают дети. Ираклию Дундуа пять лет, а рисует он машины, путешествие на Луну, космодром. Десятилетний Нузгар Калантадзе поражает яркостью красок. Он тонко чувствует национальный колорит. Что станет главным в рисунках Левана Ласарейшвили (ему 4 года)? Пока он удивительно передаёт движение, ритм грузинского танца. Рисунок восьмилетней Наргизы Бежиташвили смел и одновременно наивен. Она назвала его «Красивая девочка».

9.

Ф.И.ШАЛЯПИН

МОЯ РОДИНА

В былые годы, когда я был моложе, я имел некоторое пристрастие к рыбной ловле. Я оставлял мой городской дом, запасался удочками и червяками и уходил в деревню на реку. В один из таких отлётов я устроился в избе мельника. Однажды, придя к мельнику ночевать, я в углу избы заметил какого-то человека в потасканной серой одежде и в дырявых валеных сапогах, хотя было это летом. Он лежал на полу с котомкой под головой и с длинным посохом под мышкой.

Я было собирался со стариком заговорить, да не успел — ушёл он. Очень пожалел я об этом, и захотелось мне хотя бы взглянуть на него ещё один раз. Чем-то старик меня к себе привлёк. Я привстал, облокотился на подоконник и открыл окошко. Старик уходил вдаль.

Это был странник. В России испокон веков были такие люди, которые куда-то шли. У них не было ни дома, ни крова, ни семьи, ни дела. Я убеждён, что если каждого из них в отдельности спросить, куда и зачем он идёт, он не ответит. Не знает. Он над этим не думал. Казалось, что они чего-то ищут. Казалось, что в их душах жило смутное представление о неведомом каком-то крае, где жизнь праведнее и лучше. Может быть, они от чего-нибудь бегут. Но если бегут, то, конечно, от тоски — этой совсем особенной, непонятной, невыразимой, иногда беспричинной русской тоски.

В «Борисе Годунове» Мусоргским с потрясающей силой нарисован своеобразный представитель этой бродяжной России — Варлаам. Мусоргский с несравненным искусством и густотой передал бездонную тоску этого бродяги — не то монаха-расстриги, не то просто какого-то бывшего церковного служителя. Тоска в Варлааме такая, что хоть удавись, а если удавиться не хочется, то надо смеяться, выдумать что-нибудь этакое разгульно-пьяное, будто бы смешное. Удивительно изображён Мусоргским горький юмор Варлаама, юмор, в котором глубокая драма.

Бездонная русская тоска. Но вдумываясь в образы, которые мне приходилось создавать на русской сцене, я вижу безмерность русского чувства вообще, какое бы оно ни было.

...Звенит звёздным звоном в веках удивительный, глубокий русский гений. Я терпеть не могу национального бахвальства. Всякий раз, когда я восхищаюсь чем-нибудь русским, мне кажется, что я похож на того самого генерала от инфантерии, который по всякому поводу и без повода говорит:

— Если я дам турке съесть горшок гречневой каши с маслом, то через три часа этот турка на тротуаре, на глазах у публики, погибнет в страшных судорогах.

— А вы, ваше превосходительство, хорошо переносите гречневую кашу?

— Я?! С семилетнего возраста, милостивый государь, перевариваю гвозди!..

Не люблю бахвальства. Но есть моменты, когда ничего другого сказать нельзя и вообразить ничем иным нельзя, как именно звёздным звоном, дрожащим в небесах, этот глубокий, широкий и вместе с тем легчайший русский гений...

Только подумайте, как выражены свет и тень у российского гения, Александра Сергеевича Пушкина. В «Каменном госте» мадридская красавица говорит:

Приди! Открой балкон. Как небо тихо,

Недвижим тёплый воздух, ночь лимоном

И лавром пахнёт, яркая луна

Блестит на синеве густой и тёмной,

И сторожа кричат протяжно, ясно!..

А далеко, на севере — в Париже,

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идёт и ветер дует...

Далеко, на севере — в Париже. А написано это в России, в Михайловском, Псковской губернии, в морозный, может быть, день, среди сугробов снега. Оттуда Пушкин, вообразив себя в Мадриде, почувствовал Париж далёким, северным!..

Не знаю, играл ли Александр Сергеевич на каком-нибудь инструменте. Думаю, что нет. Ни в его лирике, ни в его переписке нет на это, кажется, никаких указаний. Значит, музыкантом он не был, а как глубоко он почувствовал самую душу музыки! Всё, что он в «Моцарте и Сальери» говорит о музыке, в высочайшей степени совершенно. Как глубоко он почувствовал Моцарта — не только в его конструкции музыкальной, не только в его контрапунктах или отдельных мелодиях и гармонических модуляциях! Нет, он почувствовал Моцарта во всей его глубокой сущности, в его субстанции. Вспомните слова Моцарта к Сальери:

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог

И мир существовать, никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни.

Так именно, а не иначе мог говорить Моцарт. Пушкин не сказал: «силу мелодии», это было бы для Моцарта мелко. Он сказал: «силу гармонии». Потому что как ни поют звёзды в небесах, какие бы от них ни текли мелодии, суть этих мелодий, песен и самых звёзд — гармония.

«Сцена с курантами» из второго действия оперы М.Мусоргского «Борис Годунов» — одна из знаменитых записей Фёдора Ивановича Шаляпина. Вместе с ней на звуковых страницах вы впервые услышите в исполнении Шаляпина романс Э.Грига «Лебедь», русскую народную песню «Двенадцать разбойников» на слова Н.А.Некрасова, «Речитатив» А.Гречанинова и «Марсельезу».

Ф.И.Шаляпин. Одна из последних фотографий

2.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

МОНОЛОГИ ГОРОДА

«Музыка прежде всего»,— говорит композитор, вступающий в союз с литературой, театром, кино. Быть может, поэтому «Война и мир» В.Маяковского перемежается нотным станом. Поэт И.Сельвинский графическими знаками пытался перевести стих печатаемый в слушаемый. И.Северянин просто пел свои стихи...

В данном смысле союз поэзии и музыки не перевод одного жанра в другой. Нет! Рождается новое произведение, поводом для которого послужил эмоциональный толчок, вызванный прочтением стихотворения. Мне трудно, например, читать теперь строки: «Куда, куда вы удалились...» — настолько неотвязно звучит мелодия.

В поэзии есть поэты ритмисты и мелодисты.

Стихи Есенина, Блока ложатся на музыку. Но попробуйте представить себе мелодично Маяковского, Пастернака, Мартынова.

Романс в моём представлении — поэзия горизонтов, полей, усадеб. Музыка остро ритмическая — это нервный строй современного города. Композитор Таривердиев идёт от второго, его поэтические взлёты дерзостны. Попробуйте превратить Маяковского в мелодию! Таривердиев попробовал. И победил. И в кино у него эскапады звуков. Это нерв, сбивающий монолог нашего современника, его музыкальный почерк — сын кинематографа и метрополитена, нервный горизонт города изорван, как кардиограмма, как ритмы его сердца.

Микаэл Таривердиев в музыке строен и грациозен, как наездник, я не могу описать его музыки, я не могу пересказывать. Слушайте сами.