|
Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия
Дата основания 1964 г.
 
БЕЛЫЙ ПАРУС ПРИБАЛТИКИ
Вал.ЕЛАГИН
Сейчас, когда, закрыв глаза, я снова попадаю в Прибалтику, словно сотни озвученных фотоснимков проходят передо мной.
ТИХИЙ ДВОР ВИЛЬНЮССКОГО УНИВЕРСИТЕТА, самого старого университета в нашей стране (387 лет ему). Двор, университета и маленький бассейн посреди него – кусочек неба, брошенный под ноги. Здесь учился Мицкевич – ведь это же двор юристов, и память подсказывает:
Вон там юристы сели.
И им бокал поставь:
Сегодня – право силы,
А завтра – сила прав.
...КОРПУС КОРАБЛЯ, КОТОРЫЙ НАЗЫВАЕТСЯ «ВОСТОК-3». В доке Рижского судоремонтного завода корабль виден весь – от киля до верхушек мачт. Я читаю отметки на его корпусе, которые через несколько дней, когда он уйдёт в плавание,..
...плавание будут перечитывать только пучеглазые рыбы. И лицо Петерса Гревердса появляется передо мной. Он красит бока морского великана, восемнадцатилетний парень из бригады Григорьева.
Наклонный морской горизонт затягивается туманом. Десятки рыболовных судов покачиваются на волне. И лёгкий туман – может быть, это дыхание рыбаков? Рация в капитанской рубке надрывается хриплыми голосами по-русски, по-эстонски: «Кала он?» – «Рыба есть?», «Как рыба стоит?» И рация злится: «Слушай, ни черта здесь нет, я иду к Усть-Нарве!» А потом я вижу, как на миллиметровке эхолота возникают чёрные размытые чёрточки. Это рыба. И появляются зюйдвестки и сапоги – начинается работа. Трал уходит в воду, зеленеет, намокая, белая капроновая сеть. В немой глубине свершается тихое, неотвратимое дело: трал берёт рыбу. Чайки слетаются на скрип лебёдки.
ПРИБАЛТИКА, ПРИБАЛТИКА – белый парус на тёмно-зелёной волне. Сначала непонятные вывески, непонятная речь на улицах. Но работает в сельпо под латвийским городком Кулдигой возчик Готфрид Абс. Он садится на облучок, берёт в руки вожжи, покрикивает по-латышски на лошадь. Дома у него фотография, и на ней рядом с Лениным виден сам Готфрид Абс, только моложе он на сорок с лишним лет, форма на нём латышских стрелков – первых гвардейцев Советской власти. и председательствует в колхозе имени Кирова Оскар Кууль, награждённый и за войну и за труды. И надписи по-литовски и по-русски на обелисках говорят о павших за нашу Советскую Родину.
Я ездил по трём республикам без фотоаппарата – память запечатлевает время не хуже. Но кто не был там, взгляните на фотографии – это люди Прибалтики: «Ритсикад» – вокальный ансамбль из 46-й таллинской школы, латвийский дирижёр
Арвид Янсонс, танцовщица в балете «Эгле – королева ужей», рабочий П.Гревердс.
Фото Ф.Израельсона, Л.Лазарева, И.Фишера
ЕГО ОРУЖИЕМ БЫЛА ПРАВДА
...с рельс... Димитров обвиняет суд и фашистские власти».
Димитров обращается к суду:
«Я защищаю себя самого как обвиняемый коммунист... Я защищаю свои идеи, свои коммунистические убеждения. Я защищаю смысл и содержание своей жизни».
Георгий Димитров задаёт вопросы свидетелям, система клеветы рушится. Перед глазами людей предстают истинные виновники пожара в рейхстаге – штурмовики.
Из стенограммы процесса:
Председатель (Димитрову). Я лишаю вас слова.
Димитров. У меня есть ещё вопрос, относящийся к делу.
Председатель. Я лишаю вас слова.
Геринг. Вон, подлец!
Председатель (обращаясь к полицейским, указывая на Димитрова). Выведите его!
Димитров (которого выводят из зала). Вы боитесь моих вопросов, господин премьер-министр?
Имперский суд вынужден оправдать коммуниста. В официальном приговоре сказано: «За недостатком улик». Зато улик против Геринга более чем достаточно. «Дейли телеграф» 5 ноября 1933 года пишет: «Процесс дал непоправимую трещину. Теперь мы по крайней мере знаем, в чём дело».
А.КОРЕНЬКОВ
Главный поджигатель рейхстага, фашистский премьер-министр Геринг, явившись в суд, чувствовал себя хозяином. Но вопросы Георгия Димитрова заставили его потерять уверенность.
ГДЕ ЭТИ ЦВЕТЫ?
«В романе Михаила Шолохова «Тихий Дон» я прочёл три строчки из старой украинской песни «Колода дуда». Не найдя продолжения этих стихов, добавил несколько своих строк и сочинил музыку. После того как песня была записана на грампластинку, я забыл о её существовании. Но песня – как ребёнок. Она имеет свою судьбу. Появившись на белый свет, начинает жить самостоятельной жизнью и нередко удивляет своих родителей». Это признание принадлежит известному американскому певцу, поэту и композитору Питу Сигеру.
Однажды я стал свидетелем того, как его песня взволновала, поразила огромный зал. В курортном городе Баден-Бадене телевидение проводило эстрадный фестиваль. Конвейер развлечения остановился, лишь когда объявили, что сверх программы выступит Марлен Дитрих.
Она спела только одну песню. И публика сразу же спустилась с седьмого неба «голубых переживаний» на землю. Ведь то, о чём пела Марлен, хотят забыть и не могут. Не должны.
Куда исчезли все цветы с полей? Их сорвали девушки, чтобы сделать себе венки. Куда делись эти девушки? Они вышли замуж за своих парней.
А парни? Парни ушли на войну...
«Войны не должно быть!» – так отвечает Марлен на вопрос, что для неё является главным. «Сколько жизней ушло, чтоб не было войн...» – рассказывает Дитрих в песне «Спроси у ветра».
Марлен Дитрих много лет была в добровольном изгнании. Она покинула Германию, потому что не пожелала петь для нацистов. Ей предлагали огромные гонорары, право выбирать сценаристов. Но актриса твёрдо заявила: она никогда не будет иметь ничего общего с фашистами. Во время войны она воевала против них на фронте.
«Цветами минувших дней» артистка заканчивает все свои концерты.
Верность песне? Нет, верность идеалам.
Г.ШНЕЕРСОН
 Фото А.Лидова
ТРИ ОТВЕТА ЭЛЬМИРЫ УРАЗБАЕВОЙ МОЯ ПРОФЕССИЯ ПЕСНЯ СКОЛЬКО ЖИВЁТ ПЕСНЯ? Существует периодическая печать. Многотысячным тиражом выпускаются газеты, журналы. Жизнь их несравненно короче жизни больших литературных произведений, а роль огромна. А песня? Её жизнь, как правило, короче века больших музыкальных произведений. Но, по-моему, она так же необходима людям, как и газетная страница. Тут и песня-плакат, и песня-новелла, и песня, которая несёт радость, улыбку, хорошее настроение. Важно одно: песня должна быть талантливо написана. СТАРИННЫЙ НАПЕВ И СОВРЕМЕННЫЙ РИТМ? «Осовременивание» народной песни с тем чувством меры, при котором она не теряет национальной прелести, но приобретает новый. современный ритм, мне кажется возможным. Быть может, это субъективно, так как я исполняю эстрадные мелодии народов мира. Но думаю, такое новое прочтение народного напева украсит и продолжит его жизнь. Единственное «но» – как это сделано. ИСТОЧНИК ВДОХНОВЕНИЯ? Об этом хочется сказать стихами, которые я назвала «Разговор с памятником Алишеру Навои». Ну, ответь мне, вечный Алишер, Ты, постигший истину вещей. Ну. скажи мне, мудрый Навои. Мир познавший в блеске и в крови. Правда, что бессмертный твой Фархад По земле и крови был мой брат? Подо мной земля кругла, как грудь. Сколько силы я должна глотнуть. Сколько веры я должна испить. Чтобы свой народ, как он, любить? И ответил каменный поэт: «Мой Фархад бессмертен сотни лет. Сколько нужно сил любить народ? Я не знаю, я не вёл им счёт. Сколько веры нужно людям дать? Всё до капли, как младенцу мать. Всё – любовь! Она – земная ось! От неё вращенье началось, От неё к ручью бежит ручей. От неё свечение лучей... Всё – любовь! Рожденье и конец. Верность недождавшихся сердец, Ласка перепутанных речей. Сказка перепуганных ночей, Гостю – хлеб и чай в твоём дому. Преданность – народу своему. Если хочешь жить, как жил Фархад. Людям за любовь плати стократ. Только тот воистину велик. Кто народу подарил родник». Я ушла, оставив этот сад. Где со мной, как сотни лет назад. Говорил Великий Навои. Смерть поправший силою любви. -------------------------------------------------- На шестой звуковой странице журнала выступают Сибирский и Омский русские народные хоры. На снимке: Сибирские горизонты. Фото Дм.Бальтерманца. ►  Сибирские горизонты. Фото Д.Бальтерманца  Ст.СЛАВИЧ Рассказ ПОИСКИ И НАХОДКИ Не помню уже, как долго ковырялся я в земле древнего городища. Мне хотелось найти ручку от амфоры с клеймом гончара. Множество таких ручек я видел в похожем на сарай хранилище керченского музея. Мелкими, широкими, угловатыми буквами на обожжённой глине были написаны непонятные, но, как тут же оказывалось, очень простые слова: имя гончара и название города. К тому времени я успел побывать на местах, где некогда были Мирмекий, Пантикапей, Херсонес, «Прекрасная Гавань» и другие славные города. Не раз слушал я споры о таврах, антах, скифах, листригонах, генуэзцах и венецианцах, готах, о происхождении караимов (действительно ли они потомки хазаров?) и уже отсмеялся своё, читая в караимских книгах серьёзные исследования о том, на сколько носы караимских женщин длиннее или короче носов евреек. Я даже осмеливался высказать свою собственную точку зрения на то, где именно в Крыму оказалась Ифигения после того, как её папа Агамемнон так неудачно пытался принести дочку в жертву богам. Конечно же, это место – Партенит! Одним словом, я вполне созрел для желания иметь ручку амфоры с клеймом древнего гончара. Украсть её в музее (и значит, обеднить лучшую в стране коллекцию) я не решился. Оставалось добыть самому. И вот я оказался на древнем городище. Судя по всему, наши предшественники на этих берегах не брезговали радостями жизни – любили выпить и закусить. На исковыренной окопами земле (во время минувшей войны здесь шли жестокие бои) повсюду валялись обломки амфор. Они торчали в тёмно-бурой, уже покрывшейся зеленью земле, как кусочки моркови в винегрете. Я рылся долго. Ручки попадались. Много. Но такой, как мне нужно, с клеймом, я не находил. Я наткнулся на гнездо с крохотными яичками, на два или три охваченных работой муравейника, нашёл человечью берцовую кость. Кость была легка и ломка, будто долго пробывший в воде и затем высохший на жарком берегу кусочек дерева. Кто знает, сколько я просидел над черепком с тоненькой, будто проколотой шилом дырочкой. Откуда эта аккуратная дырочка? Её пробила сама жизнь – нежная и беззащитная былинка, неудержимо рвавшаяся из семени к солнцу. Светло-зелёный стрельчатый лист молодой травы оказался тем копьём, которое пронзает насквозь даже камни. Чудо! Ручки с клеймом я так и не нашёл. А ведь она там была. Обязательно была. Она просто меня не дождалась. Городище некогда было огромно, его съело постоянно подмывающее высокий, обрывистый берег море. Берег и сейчас сыпался, рушился. Я не решился подойти к его ненадёжному краю. Как я жалею об этом сейчас! Может быть, в ту минуту на этом краю ещё лежал пламенеющий черепок с автографом, с адресованным мне из тьмы веков приветом неизвестного мастера. Мастер так и остался не известным ни мне, ни кому-либо другому. До сих пор жалею, что не решился подойти к краю обрыва. ...Выступ мыса был подчёркнут на суше полуистёршейся ломаной линией окопов. Эти окопы, должно быть, прикрывали артиллерийскую батарею. Я легко нашёл места, где некогда стояли пушки. Их даже не пришлось искать. Я просто пришёл сюда, выковыривая из земли черепок за черепком. При этом иногда попадались покрытые голубовато-зелёной медной ржавчиной винтовочные патроны. Очевидно, батарею пришлось защищать с суши. Да, батарею отчаянно защищали. Это было видно по воронкам. В одной из них я подобрал осколок снаряда. Я никогда не покупал сувениров. Как нищий или старьёвщик, я почти всегда хожу пешком. Моё богатство – надежда. Всякий раз, идя после шторма по пустынному берегу (а сколько раз я ходил так вот!), я надеюсь, верю, что море выбросит для меня что-нибудь необыкновенное. Я довольствуюсь камнем или раковиной, я беру их, как векселя, по которым жизнь со мной расплачивается печальными или весёлыми историями. А большего мне и не надо. Я подобрал осколок и решил осмотреть торчавшее из земли на самом краю городища странное сооружение. Вначале мне показалось, что это железобетонный колпак дота, в действительности же то был большой, глубоко уводящий в землю бункер. В верхней части его, по-видимому, когда-то стояло орудие береговой обороны. Сейчас в бетоне торчали ржавые болты, в трещинах поселилась худосочная трава. Массивная стальная дверь, которую можно было задраивать изнутри, была искорёжена взрывом и открыта. Горько и светло делается, когда чувствуешь себя одинокой маленькой планетой или, скорее, пулей, которой кто-то выстрелил в пространство. Об одиночестве говорят обрывистые берега, пустое, будто только что сотворённое море, готовая разродиться весенними травами степь... Маленькая планета, орбита которой никем не рассчитана, пылинка мироздания – вот кто ты такой. Разве не смешно, что ты пытаешься осмыслить весь огромный мир? И, однако, этого не отнять у тебя, как не лишить обожжённую глину её цвета. Но кто сказал, что ты здесь один? На стене бункера написано: «Здесь были туристы из Мелитополя». От каждой буквы вниз уходят потёки краски. Наверное, где-то валяется пустая банка. Её найти легче, чем клеймёную ручку амфоры. Не нужно даже искать. «Это место посетили студенты ХПИ». «Эля + Виктор = ?» «Профессор Коловаленко – сволочь». Надписи были на искорёженной взрывом стальной двери, на стенах и потолке, на бетонной площадке и лестнице. Я продирался сквозь них на дно бункера. Над притолокой низкого, похожего на дыру входа мелькнуло: «Здесь были мы с Клавой». О, чёрт! Впереди была темнота. Я сделал несколько осторожных шагов. Зажёг спичку. Артиллерийский погреб. Пусто. Стены выщерблены. Похоже, автоматными очередями. Как быстро сгорают спички! Я подошёл к дальней стене. На ней тоже что-то нацарапано. Опять автографы туристов? Я зажёг спичку, наклонился и прочёл: «Здесь убит капитан Шевцов. 1942».
ТРЕТИЙ КУПОЛ ДЕСАНТНИКА
— Ты хочешь, чтоб была война?
— Нет.
— А зачем ты стал профессиональным военным? Значит, всю жизнь – если жизнь будет соответствовать твоим желаниям – ты будешь сидеть без дела?
— Слава богу, как говорится, если будет так. Но это не ответ. Ответ я сейчас принесу.
Разговор происходил вечером в казарме десантного училища. Впрочем, «вечер» – гражданское слово. По-военному он называется: «личное время». В одном углу казармы делали стенгазету, в другом – тихо пели.
Курсант порылся в своей тумбочке и достал вырезку из газеты.
— Вот!
На фотографии человек. Вернее, не человек – замордованное существо, с головы до ног запелёнутое в пуленепробиваемую одежду, с автоматической винтовкой в руках. Ноги широко расставлены – попробуй сбей. Лица нет. Стальное забрало. Подпись: «Сержант американской армии заявил корреспонденту журнала «Лук»: «Выставьте против меня десять коммунистических солдат, и я их убью».
— Это ответ? — спросил Саша.
— Безусловно. Мне хотелось узнать: думаешь ли ты об этих вещах?
— Думаю.
— Все мы думаем, — сказал сержант.
Весёлые, молодые ребята. Добрые. Но я видел их и другими.
...Самолёт выбрасывает вперёд шпагу белого света и, невидимый в ранней темноте зимнего вечера, пересекает красный шлагбаум узкого заката, стремительно уходит вверх. Через несколько минут курсанты натянут кислородные маски. Их автоматы, пулемёты, безоткатные орудия, радиостанции покроются тонким слоем инея. Лица под тусклыми лампочками бортового освещения – словно бронзовый барельеф в черноте ночи. А под кожей комбинезонов, под мехом десантных курток, на гимнастёрках ребят – маленькие красные флажки. И Ленин на флажках. Это и есть «коммунистические солдаты», и я бы не советовал встречаться с ними хвастливому американскому сержанту...
Обычно, когда пишут о героизме десантников, упоминают случаи, когда по тем или иным причинам не раскрывается парашют. На самом деле главные герои как раз те, у кого вовремя раскрывается парашют, кто, едва отстегнув лямки, с хода вступает в «бой», грамотно ведёт его и выигрывает.
Но всё же стихия есть стихия. И если что случается, то над десантником раскрывается третий, не указанный ни в каких бумагах купол: дружба.
Ю.ВИЗБОР
На седьмой звуковой странице – репортаж из десантной части. Здесь звучат голоса генерала А.Леонтьева, лейтенанта
Фото В.Куняева, В.Сакка
В строю – десантники.
РЕДАКТОР
С Иваном Максимовичем Никитиным мы работали в газете «Советская Чукотка». Четыре года каждое утро встречались в редакции, что была на косе между морем, небом и тундрой. Я хорошо знал его семью – жену и троих ребят. Они жили в деревянном домишке, тоже на косе, и в снежные бури, когда радио запрещало выходить на улицу, их крыша оказывалась на уровне новых тропинок посёлка.
Вечерами в морозную погоду Валерка, Витька и Танька бегали «дёргать небо»: северное сияние развешивало свои полотна, и края их, как полы звёздного одеяния, неслышно касались печных труб, перекладин с вешалами сушёной рыбы.
Об экзотике с Иваном Максимовичем мы не говорили, потому что всю эту северную красоту он считал естественной и почти не замечал её, как, скажем, не замечают деревьев в тайге.
Запомнился он мне другим.
Есть люди, которых даже их недоброжелатели признают справедливыми. Иван Максимович из таких. Самый спокойный и молчаливый в редакции, всегда, однако, занимал в принципиальных вопросах активную позицию, которая не сулила спокойной жизни и грозила всякого рода осложнениями в разных инстанциях.
Работая бок о бок с Иваном Максимовичем в Анадыре, я только к концу третьего года случайно узнал (не от него), что он всю войну водил бомбардировщики, несколько раз был сбит, падал в горящем самолёте и имеет несколько высоких наград.
Для меня Иван Максимович – пример хладнокровной, естественной смелости.
Однажды ночью мы плыли с ним в лодке. В отлив вода уходит из устья рек в море со скоростью локомотива. У моста лодку понесло на сваи. В этот момент сзади заревел катер, который в темноте шёл прямо на нас. Я замахал вёслами. Лодка завертелась. Поток понёс её боком, что было ещё хуже. Катер уже в нескольких метрах.
— Брось вёсла! – крикнул Иван Максимович.
«Какая нелепость!» —только успел подумать я, но послушался, потому что был совершенно растерян. Несколько секунд без дела – вёсла плыли рядом с бортами. Несколько секунд как бы постороннего созерцания вернули мне уверенность. Я взял вёсла и вывернул лодку.
Потом Иван Максимович сказал:
— Когда сложно, надо на миг всё предоставить случаю, выключиться, и тут же найдёшь себя.
Четыре года жили мы в Анадыре, и морские волны во время штормов мыли окна редакции. Потом мы разъехались. Иван Максимович стал редактором районной газеты «Новая жизнь» в Сибири. Какой он теперь? Что прибавили ему последние годы? Что убавили?
И вот мы встретились. Его рассказ во время встречи я записал на магнитофонную плёнку. И людей, о которых он говорил, тоже записал.
И.САРКИСЯН
Тюменская область, село Бердюжье.
ВРЕМЯ ● ВСЕЛЕННАЯ ● ЧЕЛОВЕК
«КРУГОЗОР» СПРАШИВАЕТ:
1. Если бы была возможность путешествовать во времени, какую эпоху в прошлом или в будущем Вы бы избрали местом своей остановки и почему!
2. О чём бы Вы спросили первого прибывшего на Землю космического посланца!
3. Если можно было бы дарить ту или иную черту характера, человеческое свойство, что бы Вы хотели подарить человечеству и почему!
См. «Кругозор» № 6 за 1965 г.
Михаил МАКАРОВ, врач (СССР)
1. Ну, на прошлое я оглядываюсь лишь затем, чтобы опереться на уже вымученный моими коллегами опыт. Грядущее? Какой же день выбрать? Пожалуй, тот, когда на земле останется один-единственный доктор, да и тот лишь в детской сказке о весёлом Айболите.
2. Сколько вам лет – даже если не учитывать командировочные сутки на Землю? Пятьсот?! Одну минутку, я заполню вашу «историю здоровья». Итак: курят ли там у вас? Рвут ли атомные бомбы? Ходят ли по чиновникам? Ну, и так далее.
3. Улыбчивость! Это иногда более действенное средство, чем все антибиотики, шприцы, грелки и тому подобное.
Рудольф РОЛЬС, писатель, режиссёр (ФРГ)
1. Я вновь хотел бы пережить начало тридцатых годов этого века, но уже взрослым человеком. Мне надо было бы попытаться повернуть развитие событий в Германии в другую сторону. Как десятилетний мальчик я не мог тогда правильно оценить эти события, которые оказались роковыми для Германии.
2. Знаете ли вы, что такое война? Я надеюсь, что ответ был бы отрицательным. И человечеству было бы с кого брать пример.
3. Я бы взрастил в каждом человеческом существе столь редкое в наш век растение, имя которому Терпимость. В терпимости, в подлинном, а не в фарисейском уважении к людям – зародыш гуманистического будущего.
Иржи TPHKA, художник (Чехословакия)
1. Хочу остаться в своём времени: во-первых, потому, что мне любопытно знать, чем обернутся все наши заботы и радости. О прошлых временах я знаю, а вот проблемы будущего мне неизвестны. Во-вторых, у меня есть опыт, умение бороться в наше время. А как бы это я сделал в другую эпоху – не знаю.
2. Я бы, по всей вероятности, спросил, так ли его земляки (сокосмичи) нетерпимы к другим, как и многие земляне.
3. Уважение к каждому и ко всем в тройном размере.
Майя БЕРЕЗОВСКАЯ, художница (Польша)
1. Ренессанс – эпоху самого большого в истории человечества расцвета искусств.
2. Спросила бы: «Так ли у вас чудесно, как на Земле?»
3. Вечную дружбу и любовь.
Рисунки Пабло Пикассо. Из альбома «Быки и тореадоры».
Рафаэль АЛЬБЕРТИ
Матадор
Рафаэль Альберти, лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» 1965 года, — крупнейший из ныне здравствующих испанских поэтов. Член Компартии Испании, он в годы гражданской войны возглавлял движение антифашистской интеллигенции. Сейчас живёт в эмиграции.
Дарование Альберти одинаково сильно в лирике в драматургии, в сатире. С редким совершенством владеет он стихом.
«Сценические стихи», откуда взято стихотворение «Матадор»,— новая книга поэта. Она состоит из монологов и диалогов, предназначенных для исполнения со сцены.
О.САВИЧ
— Я — матадор.
— Я — бык.
— Я пришёл убить тебя.
— Попробуй, если можешь.
— Ты храбро вёл себя до сих пор.
— Ты тоже. Увидим.
— Ты принесёшь мне славу сегодня. Начнём.
— Я сказал: увидим.
— Слышишь молчание цирка?
— Молчание смерти.
— Ты умрёшь под аплодисменты и взмахи шалей.
— А как ты думаешь, матадор, мне это нравится?
— Бык умирает, сражаясь. Становись.
— И матадор. Иногда.
— Что ты сказал?
— Что матадор тоже иногда умирает.
— Молчать! Начнём, бык. Не говори со мной.
— Осуждённый на смерть имеет право на последнее слово.
— Публика в нетерпении.
— Расстели плащ. ►
1.  2.  3.  |
