|
Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия
Дата основания 1964 г.
 2. 
КРЕПКОЕ СЕРДЦЕ НАДО ИМЕТЬ!
«Части 24-го немецкого танкового корпуса, занявшие Орёл, продолжали наступление вдоль шоссе Орёл — Тула. На подступах к Мценску немецкие танки были остановлены передовыми частями 1-го гвардейского стрелкового корпуса. 4-я и 11-я танковые бригады, входившие в состав корпуса, действиями из засад нанесли мощные огневые удары по танковым колоннам противника, вынудив их сначала остановиться, а потом развернуться в боевой порядок. Не имея ясного представления о количестве наших танков и неся потери, часть танковых соединений врага повернула назад, а другая начала обходить позиции танковых засад с флангов. Короткие, но сильные контратаки ударной группы 4-й танковой бригады под командованием полковника М.Е.Катукова сорвали и этот манёвр противника».
ИСТОРИЯ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОИНЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА 1941-1945. Том II. Страница 240.
КРЕПКОЕ СЕРДЦЕ НАДО ИМЕТЬ!
Несколько строк из «Истории Великой Отечественной войны...».
Они полнее раскроются перед вами, когда вы услышите первую звуковую страницу.
На ней документальная запись тех лет и рассказ дважды Героя Советского Союза Маршала бронетанковых войск М.Е.Катукова.
Фото М.Савина
ПИСЬМА К ЖИВЫМ
Сегодня ему было бы за сорок. Для меня он на всю жизнь останется Петей, голубоглазым мальчишкой с ободранными коленками. Я увидел его, когда приехал учительствовать в село Городцы Новгородской области. Он был смирным и даже несмелым мальчиком. В сорок первом Пётр стал командиром танка. Он воевал под Ленинградом и Новгородом. Его последний бой был в сорока километрах от родного села, где он думал встретить мать и сестру. Их расстреляли фашисты.
Под деревней Теребутицы танк Петра Степанова был подбит. Из горящей машины экипаж вёл огонь...
Пётр не дожил до полдня жизни. Перечитывая его письма, думаешь о душевной зрелости, мальчишеской непосредственности и мужской твёрдости. Он погиб ради сверстников — ради тех, кто был в колыбели, кто ещё не родился.
С. ПОПОВ, учёный секретарь Центрального музея Вооружённых Сил СССР
«Валя, 23 января получил ещё награду — орден Красной Звезды, Был в атаке. Бьём изуверов, да ведь сволочи крепко засели. Некоторые дни мороз бывает 30-35°. Будьте здоровы. Брат Пётр».
«5 июля я принят в кандидаты ВКП(б). О чём я давно думаю — сбылось. На днях получу документы. В бой пойду — и если погибну — только коммунистом».
«Экипаж наш сплочённый. Каждый из нашего экипажа в боях уже участвовал. Не раз смотрел смерти в лицо. И в ближайшее время пойдём в бой на своей красавице машине».
«По взятии Новгорода идём дальше. С задержками в некоторых местах. Он ещё упирается. Но впереди не так далеко Шимск, то есть к нашим местам ближе...»
ВООРУЖЁННЫЕ МИКРОФОНОМ
Василий АРДАМАТСКИЙ
Фото Э.Евзерихина, М.Савина
Начало войны и радио неразделимы в моей памяти. В тот день я, корреспондент «Последних известий», был в Риге. Город бомбили. Издалека были видны столбы дыма на аэродроме. А в радиоприёмниках беззаботно пели горны «Пионерской зорьки»: Петя с Машей обсуждали, куда им пойти — в лес или на речку, не подозревая о том, что «лес» и «речка» уже сурово переименованы войной в «позицию» и «рубеж».
Но уже вечером, в ночном выпуске «Последних известий», передали: «От нашего фронтового корреспондента». Ян Борецкий рассказывал о первых боях. Вместе со своими товарищами, шедшими в бой с «лейкой» и блокнотом, шагал человек, вооружённый микрофоном.
Техника того времени была далека от совершенства. Магнитофонов не было. И всё-таки каждый день из окопов, с боевых кораблей, из танков, атакующих вражеские позиции, шли в эфир репортажи. Фронтовые корреспонденты и звукооператоры делили с солдатами их тяжкий труд войны. Они разделили и её беспощадность.
Саша Фетисов. Он погиб за линией фронта. Вы услышите в журнале одну из последних записей корреспондента Александра Фетисова из партизанского края: рассказ партизана.
Не вернулись в редакцию Евгений Барский, Александр Хамадан, Тарас Диковский, Семён Добренко, Василий Осин... У меня сохранилась... ►
ВООРУЖЁННЫЕ МИКРОФОНОМ
...записка: «Поехал пытать счастья. Шансов очень мало, и я думаю, что к 3 часам дня вернусь. Но на всякий случай крепко жму твою руку и обнимаю тебя. Гриша». Это была последняя записка Григория Нилова, я нашёл её под дверью своего номера в ленинградской гостинице «Астория». Помню его слова: «Окончательно установил, что во время войны самое лучшее место для человека — на войне». Севастополь, Малахов курган. Бесстрашные батальоны морской пехоты, наверно, не забудут «весёлого футболиста». Стоило ему в минуты затишья заговорить — и сразу вспоминались мирные дни и голос, звучавший из репродуктора: «Ура! Гол!» Вадим Синявский (он на верхнем снимке) вёл счёт уничтоженным танкам и самолётам фашистов. Его тяжело ранило в голову.
В окопах Западного фронта знали Юрия Арди. Его репортажи звучат и сегодня в выпусках «Маяка» и «Последних известий». С фронта говорили со страной Леонид Шмонин, Николай Полосихин, Павел Майзлин, Николай Стор, Савва Морозов.
Записывая на громоздкие, как мельничные жернова, диски шум сражений, голоса бойцов, мы были далеки от мысли, что создаём документы истории. Но когда слышишь, как звучат ленинградские записи Лазаря Маграчёва или репортаж о боях в Берлине, сделанный Николаем Ковалёвым и Анатолием Медниковым, снова чувствуешь жаркое дыхание тех дней. Память о них будет с нами всегда, и этим мы во многом обязаны звукооператорам, преодолевшим всё: и вражеские обстрелы, и капризы техники, волею войны перекочевавшей из деловитой тишины Дома звукозаписи прямо под огонь батарей. Одного из первых советских звукооператоров, Алексея Спасского, вы видите на нижнем снимке. В мае 1945 года Алексей Спасский запечатлел на плёнке в Берлине момент капитуляции фашистской армии, поставив точку в радиолетописи войны.
МЫ СЛЫШИМ...
Константин ВАНШЕНКИН
Песни минувшей великой войны. Они как вехи на бесконечной дороге, которая тянется через военкоматы и пересыльные пункты, училища и запасные полки, передний край и медсанбаты.
Я отчётливо помню, когда, где и как услышал впервые песню. «Землянку» — в карантине училища, где её задумчиво напевал молоденький сержант-лётчик. «Священную войну» морозным вечером пели мы в строю под левую ногу, и так ладно и грозно гремел припев, что я почувствовал холодок в спине и слезу в глазах. «Огонёк» услышал на станции от солдат соседнего эшелона. Песня быстрее, чем любой другой вид или жанр искусства, проникала в войска. Действительно, посмотреть кино, прочесть книгу или встретить центральную газету со стихами часто было очень трудно или попросту невозможно. А песни жили везде. Они стали народными, многие песни войны.
Когда сейчас мы слышим, поём или шепчем про себя военную песню, мы вспоминаем, мы видим войну, какой-то её день, или час, или месяц.
Но здесь и обратное действие: когда мы думаем о войне, мы думаем не только о боях и походах, руинах и госпиталях, фронтовых друзьях. Мы слышим не только свист пуль, взрывы мин и снарядов, не только стук копыт и рёв моторов, не только крик и стоны, — думая о войне, мы обязательно слышим далёкую песню на большаке, песню, с которой идёт взвод или которая тихонько звучит в блиндаже или землянке. Песни войны... Они неотъемлемая часть войны и нас самих, они будут жить в нас, пока живы мы сами.
ПЕСНЯ ВЫХОДИТ ИЗ ПОДПОЛЬЯ
В центре Мадрида поёт неизвестный певец. Не о корриде и петушиных боях — о гражданской войне, которую не забыли в Испании, о предателе Франко...
Рекламные проспекты не рекомендуют туристу слушать и тем более записывать песни на улицах, потому что можно попасть не на корриду, а в тюрьму.
Но один турист всё же рискнул. Записал. А вернувшись на родину, выпустил пластинку. Имя певца до сих пор остаётся в тайне, а имя туриста — Серджо Либеровичи. Франкистский суд заочно осудил их — неизвестного сочинителя и известного итальянского музыканта, посвятившего годы жизни песням европейского Сопротивления.
Серджо Либеровичи прислал мне альбом, который он подготовил вместе со своим другом — певцом и литератором Микеле Страньеро. Антифашистская немецкая листовка. Испанская гравюра «Свободу политзаключённым»... Перед глазами — партизанские костры, отважные рейды, схватки с фашистами.
В альбоме — пластинки с песнями, сложенными в шестнадцати странах. Их пели французские «маки» (верхний снимок) — те самые парни, которые уходили в отряды Сопротивления, вместо того чтобы работать на военных заводах вермахта Их пели немецкие антифашисты — песни надежды. Их пели польские партизаны в походе и в скорбную минуту, провожая в последний путь своего товарища (Вы видите могилу партизана близ Варшавы). Освобождались страны от фашизма, выходили из подполья песни.
Но не все песни обрели свободу. И Серджо Либеровичи задумал новый «туристский маршрут». К Фервурду, в ЮАР, туда, где песня правды ещё в подполье.
Григорий Шнеерсон
ДОКТОР МУЗЫКИ
«Чайковский сумел выразить в музыке дух народа, и поэтому, подобно Пушкину, он вошёл в самую основу основ русского национального сознания... Художественное наследие Чайковского очень дорого сердцу современного человека...»
Д.Шостакович
Этот снимок сделан в Кембридже. Здесь в 1893 году Пётр Ильич Чайковский первым из русских композиторов был удостоен почётного звания доктора музыки Кембриджского университета. Неизвестная раньше фотография была найдена в Англии через семьдесят с лишним лет.
В большом готическом зале университета, основанного ещё в XII веке, будущий доктор продирижировал своей симфонической поэмой «Франческа да Римини», и его облачили в мантию. В сопровождении свиты он направился через город к зданию сената. Здесь перед вручением диплома оратор произнёс речь по-латыни о заслугах композитора, «возводимого в достоинство доктора музыки»:
— Представляю вам Петра Чайковского! Он счастливый выразитель горячего пыла и грустной мечтательности славянской натуры! Как широко охватывает он душу содержанием своих мелодий, как бесконечно разнообразен он в своих музыкальных формах! Мы восхищаемся талантом таких людей — свободным и чутким, который, как сама природа, безыскусствен и прекрасен.
Торжества окончились. Возвращаясь на родину, в подмосковный Клин, Пётр Ильич пишет брату: «Признаться сказать, мне невыразимо хочется пожить дома. К тому же, мне надо поскорее приняться за инструментовку двух новых больших произведений, т. е. симфонии (которой я очень доволен) и фортепианного концерта».
В то последнее лето Чайковский работает в Клину над Шестой симфонией. Рукопись, эскизы, рабочий стол, рояль напоминают об этом произведении. Недавно здесь появилась и фотография, которую впервые публикует «Кругозор».
На звуковой странице — рассказ племянника П.И.Чайковского Юрия Львовича Давыдова. Многие годы он был главным хранителем музея.
М. ДОБРОСЛАВСКИЙ
Клин
ЭХО ЗЕМЛИ
А. ПЛЕВАКО, наш корреспондент
Белград
— Я не понимаю людей, для которых музыка ничего не значит. Это радость — такой большой мир.
Нада Кнежевич, югославская певица, рассказывает о себе:
— Отец хотел, чтобы я продолжала семейную традицию: стала врачом. Но, придя на студенческий концерт, понял: моё призвание — сцена. И вот концерты, выступления по радио и телевидению, гастроли... Чем занимаюсь в свободное время? Слушаю Баха, Шопена. Увлекаюсь резьбой по дереву. Люблю наши горы, равнины, море. Там я отдыхаю и с новыми силами возвращаюсь к репетициям.
Песни Нады Кнежевич — эхо родной земли. На фестивале в Опатии певица получила приз «Золотой микрофон». Вы услышите в её исполнении песни: «Далеко», «Цыганская ночь», «Фатима»
С.ЗИНИН МЕЖДУ СОЛНЦЕМ И ТУМАНОМ Фото автора
Над плато Алагада в коротких вспышках радиоволн — двадцатый век. На плато Алагада живут пастухи, люди одной из самых древних на земле профессий. Круг их работ и дней — такой же, как и тысячу, как и две тысячи лет назад. Заботы — как у отцов. В четыре утра чабаны поднимаются, в десять затихают отары. Так каждый день... Не слишком ли мало для человека? По утрам Шамиль месит тесто. Грубое, из отрубей, ячменной муки и перетёртых конских бобов. Вытянув жёлтые хвосты, вокруг лежат собаки. Глаза у них закрыты. Лишь изредка приоткроется жёлтое веко, встанет огромный пёс, зевнёт, подойдёт к краю обрыва, под которым сбитое в тёплый кулак просыпается в узком ущелье стадо; втянет ноздрями голубой пропахший овечьим молоком и дымом воздух, ещё раз зевнёт пренебрежительно, вернётся, ляжет, положив голову на тяжёлые лапы. И снова — шлёп-шлёп — Шамиль месит тесто. Прожурчит в воздухе птица, и из-под ленивого века пса — взгляд насторожённый, колючий. Сзади, в ущелье, лёгкое позвякивание — камешек запрыгал по склону, и через пять секунд внизу лёгкая россыпь — долетел. Шамиль знает: возвращается Алибек. Шамиль ловит улыбку, готовую беззаботно сорваться с губ. Он представляет, как с вёдрами спускается по склону Алибек, строит у ручья маленькую запруду и курит, ожидая, когда осядет муть. Талая вода с вершин схватывает горло. Алибек пьёт медленно, не так, как пьют от жажды, а как в начале дружеской пирушки пьют первый стакан, вдыхая аромат и ощущая вкус молодого вина. Потом Алибек поднимается вверх по склону, повторяя ежедневный путь, по которому утром ходит он, а вечером Шамиль. Идёт осторожно. Звякает ведро, скрипит под ногами мелкий камешек и... ...лёгкая россыпь — долетел! Шамиль ловит усмешку, готовую сорваться с губ. Говорит: «Здравствуй, Алибек!» Зал и Эрмитаже. Туда редко заходят экскурсанты. На чёрно-красных боках греческих амфор и ваз та же выверенная точность движений, с какой Шамиль месит тесто и Алибек ходит за водой. Медленно бредёт трёхтысячная отара по плато. И весь день будет идти за ней чабан. В полдень чабан спустит отару в ущелье, к ручью, по-ребячьи побарахтается в воде, полежит на солнце — и снова вверх, на плато. Будет минута, когда он поднимет глаза и удивится, что вершины гор, одетые в тюбетейки, расшитые серебром, отбрасывают голубые, а не серые тени, и сегодня на другой стороне плато, за пропастью, он увидит белую точку селения и подумает, что, наверное, там по рыжим крышам бегают дети и вечером звонко ударяют в подойники струи молока. Сегодня ни облачка, сегодня солнце светит ровно и неколебимо, сегодня нет и не будет тумана... ...На тренировках самое сложное испытание для космонавтов — одиночество в сурдокамере. И насколько острее, мне кажется, иное одиночество, когда можно увидеть вдали за пропастью своё село, знакомый уклад жизни. Туман поднимается внезапно. Словно перекисшее тесто, переливается через края пропасти, сочится из земли. Пятиминутный, он стоит сутками, и непроходимый — рассасывается через полчаса. ►
МЕЖДУ СОЛНЦЕМ И ТУМАНОМ
И лучше успеть согнать отару в ущелье, иначе разбредутся, сольются с крутобокими валунами овцы и... И бывает, за день много раз появляется и отступает туман и по лезвию солнца и тумана скользит отара вверх и вниз. Так проходит день. Их 365 в году. 120 лучших — на плато.
Быть может, мужество и состоит в том, чтобы без оглядки на немедленное одобрение, наедине с самим собой и миром свершать каждый час своей жизни?
Когда горный ручей окаймится тонким ледком и травы на зорях посеребрит изморозь, ягнята станут самостоятельнее. Но у глаз на коричневой от загара коже чабана появится ещё одна морщинка, блеснёт ещё один седой волос, потому что позавчера чёрт знает на какой высоте оказалась матка, и пришлось лезть по холодной скале.
Осенью в сотникилометровый путь к морю двинутся одна за другой отары. Они проходят через перевалы, откуда бросает ветер на долины тяжёлые облака. Всё меньше на перевалах травы и беспокойнее на сердце: как доберётся семья туда, вниз, в тёплую долину у моря, куда он, Шамиль, попадёт только через месяц? И счёт уже на месяцы. Там, в этих тёплых долинах, тоже бродят туманы, и снова идёт чабан по лезвию... А потом опять — в горы, на плато...
А не слишком ли мало для человека?
Мы идём по плато Алагада. Весна. Мягко шуршат под ногами сочные травы. Тихо. Лишь изредка Шамиль остановится, скажет: «Тэ, тэ по-нашему, незабудка по-русски». И снова зашагал. Тяжёлые солдатские сапоги жёлты от первой пыльцы цветов.
Дагестанская АССР, Хунзахский район, колхоз имени Хизроева
|
