|
Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия
Дата основания 1964 г.
 (см.стр.16)2. 
Андрэ ВЮРМСЕР, французский публицист
ТРИЖДЫ РОЖДЁННАЯ
Приходилось ли кому-нибудь видеть то, что однажды предстало передо мной: народ вторично завоёвывает свой национальный гимн?
В дни моего детства «Марсельезе» была отведена роль дежурной мелодии, звучавшей на крестьянских ярмарках или провинциальных конкурсах. Привычная, она неизбежно венчала последний аккорд высокопарных фраз, произнесённых господином мэром или господином президентом — будь то президент республики или президент комитета по организации местного праздника. Да, это был наш государственный гимн. Когда какой-нибудь суверен приезжал в Париж с официальным визитом, «Марсельеза» следовала за очередным королевским гимном. Гимн принадлежал суверену, «Марсельеза» — тем, кто принимал его: чиновникам буржуазной республики. Это была «Марсельеза», которой забавлялись, пародируя её на эстрадах кафе...
(Продолжение на 4-й странице.)
 СОЛНЦЕ МНОЖИТСЯ В ГЛАЗАХ В.КРУПИН Фото Г.3ельмы, Вс.Тарасевича
Как известно, Ташкент — город хлебный. Я бы уточнил: и хлебосольный. Это хорошо знают гости Ташкента. А их немало. Кто прилетел по делу, кто — к родным, а кто — туристом. Восточная мудрость утверждает, что город начинается с базара — туда и спешат вновь прибывшие. — Мёд! Мёд, а не дыня! — Кто забыл? Кто забыл сладкие персики?! — Наманганские яблоки! Как в песне и даже лучше. Глаза ломит от пестроты красок. Тюбетейки и халаты — это народ постарше. Женские платья... ► 
...из хан-атласа, но европейского покроя. И, разумеется, узкие чёрные брюки — это студенты.
А мой спутник, французский журналист, непременно хотел увидеть паранджу и сфотографировать её. Так сказать, для экзотики.
Целый час мы жарились на солнце, пока не встретили пожилую женщину, закрытую покрывалом.
Мой коллега приготовился к съёмке, но в видоискателе его аппарата мелькали другие — молодые, открытые лица. Фотограф прозевал удобный момент и махнул безнадёжно рукой.
Как и всякого истинного француза, его особенно интересовали женщины; как журналист, он, естественно, интересовался не только их нарядами и красотой. Обстоятельства сложились так, что сначала его принял председатель Верховного суда республики, потом президент Торговой палаты, наконец, заместитель министра просвещения: женщина, женщина и снова женщина.
— Полвека назад проводилась перепись, — рассказывала заместитель министра. — Оценивая её итоги, журнал «Вестник воспитания» пришёл к выводу, что для ликвидации неграмотности в средней Азии потребуется 4600 лет.
— А теперь?
— В народе говорят так: раньше у нас был один грамотный — мулла, теперь у нас один неграмотный — мулла...
Такова сегодняшняя «экзотика» Ташкента. Глиняные дувалы? Они ещё есть. Но, между прочим, есть здесь и видеотелефон. И, говоря...►
...с Бухарой, Ферганой или Андижаном, вы можете лицезреть своего собеседника. Ослик и дедушка? Вот и они. Конечно, на ослике далеко не уедешь. Зато экскаваторы и механизмы ташкентского производства едут далеко — в 50 стран мира.
Ташкент. Город, где остались мои друзья. Тихая улица Двенадцати тополей — улица, отмечающая своё столетие. Говорливый канал Анхор, поилец города. И, конечно же, солнце. Солнце, которое воскресает и множится в зёрнах граната и которое плавит плёнку в кармане неосторожного репортёра. Мне кажутся тяжёлыми ботинки, к которым пристала жаркая дорожная пыль. Я почти физически ощущаю горечь поговорки: «Почва этой земли тяжела». Тяжела для того, кто ходил по ней и уезжает. Потому радостно возвращение.
Состязаются Насреддины
Виктор ГОРОХОВ
Фото К.Кадырова
Даже сам Ходжа Насреддин, мудрейший из весельчаков и остроумнейший из мудрецов, не ответит тебе, читатель, когда под небом Ферганы родилась эта весёлая традиция. Она вечна, как раскалённое солнце, как многошумные города, утонувшие в зелёных садах, как горы с вознесёнными за облака ледяными потоками.
Состязания острословов происходят и в наши дни, когда древняя основа на ткацком станке времени чудесно сплетается с современным сюжетом, когда котёл для плова и атомный котёл отлично соседствуют на одной ташкентской улице.
Следуя стилю древних писателей, мы предлагаем тебе развернуть ковёр своего воображения на помосте звуков. Садись, смотри и слушай. Первая звуковая страница поведёт тебя в солнечную Фергану, где принято начинать и кончать трудовой день шуткой. Сегодня здесь состоится удивительное состязание в остроумии — аския.
 (Окончание. Начало на 2-й странице обложки.) Позднее «Марсельезу» постигла ещё более печальная участь: под её звуки министры, банкиры и генералы, выстроившись перед памятником погибшим (надо сказать, что таких памятников понастроили везде, один уродливее другого), произносили бессмысленные слова в так называемую честь мучеников империалистической войны. Слова этой песни были так залеплены грязью и кровью, что «Марсельезу» могли отныне петь лишь неискушённые школьники или отщепенцы. Народ пел другую французскую песню — «Интернационал». Время шло. Геринг поджёг рейхстаг. Его подражатели во Франции попытались поджечь Палату депутатов. Глубины французского народа начал прорезать луч света, там бурлило глухое недовольство, выплеснувшееся потом в лозунг единства и песню победы. Тогда родилось единство действий социалистов и коммунистов, родилось единство профсоюзного движения, родился Народный фронт. Коммунисты были лучшими его строителями. Но чем увенчались бы их усилия, если бы они не выражали воли французского народа? Волна, которой предстояло захлестнуть всех, захлестнула и меня. 14 июля 1935 года, в день национального праздника — годовщины взятия Бастилии — я утром присутствовал на заседании Народного фронта. Делегаты заняли места на трибунах велодрома. Жак Дюкло говорил речь. Осторожно, раз, потом другой, он процитировал строку из «Марсельезы», предваряя это словами: «Как поётся в нашей «Марсельезе»... Как говорится в бессмертной песне наших отцов «Марсельезе»...» И каждый раз он с надеждой ждал. Трибуны безмолвствовали... И тогда председатель Лиги прав человека Эмиль Кан сорвался с места, бросился к микрофону и закричал: «Граждане, вы слышали, что сказал Жак Дюкло?» И начал петь: «Вперёд, дети отечества...» В жизни своей я не слышал ничего, менее похожего на первые такты «Марсельезы»: Эмиль Кан пел вдохновенно, но при полном отсутствии музыкального слуха. Двое моих приятелей и я начали подпевать: «Вперёд, дети отечества...» Мы пели под обращёнными на нас взглядами, исполненными удивления и презрения. Двумя рядами ниже руководитель социал-демократической федерации Сены и Уазы величественным и многозначительным жестом надвинул на голову шляпу, демонстрируя таким образом своё нежелание иметь к нам какое бы то ни было отношение. Мы потерпели полный крах. Правда, всего лишь на несколько часов, так как слияние нашей мысли с духом народа Парижа – вскоре восторжествовало. Расцвеченная флагами демонстрация начала своё шествие от площади Бастилии к площади Нации. Это было зрелище, поражающее удивительным сочетанием взрывной силы и привычки. Всякий раз, когда манифестанты, певшие какую-нибудь революционную песню — «Молодую гвардию», «Карманьолу» или «Славу 17-му», — проходили мимо обелиска Свободы, люди подымали глаза, разворачивали трёхцветные флаги и, быть может безотчётно, запевали: «Вперёд, дети отечества...» Многие плохо знали слова этой песни, но припев — «К оружию, граждане!» — подобно могучему орудийному залпу, исторгался из людских сердец. Дело было сделано. С тех пор народ уже не переставал петь свою «Марсельезу». Во время манифестации перед войной, во время войны — под винтовочными дулами палачей, после войны. Ни одно собрание коммунистов, которое, по выражению Мориса Тореза, «осенено красным и трёхцветным флагами», не проходит без того, чтобы его участники не спели «Марсельезу» и «Интернационал». «Марсельеза» вновь стала зовом той, которая рвётся в мир из каменного барельефа Рюда на Триумфальной арке, — зовом Республики. «Марсельезе» было суждено ещё одно рождение. Прослушайте вторую звуковую страницу.
НЕМНОГО ИСТОРИИ
«Марсельеза» всегда сопутствовала победам Французской революции. Недаром с трибуны Конвента генералы требовали взять песню Руже де Лиля на вооружение армии. И Конвент внял их голосу. Первое издание «Марсельезы» было отпечатано в ста тысячах экземпляров — тираж для того времени огромный. Один генерал провозглашал: «Дайте мне тысячу человек или одну страничку с нотами «Марсельезы». Другой заявлял: «Без «Марсельезы» мои солдаты будут драться один против двух; с «Марсельезой» я буду воевать один против четырёх». Третий восклицал: «Я выиграл битву — «Марсельеза» сражалась рядом!»
Фредерик РОБЕР, Париж
Я работаю волшебником Фото Л.Устинова
Вслушайтесь в Мусоргского
Георгий СВИРИДОВ
«ТОНЧАЙШИЕ ЧЕРТЫ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕКА И ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ МАСС... — ВОТ НАСТОЯЩЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ХУДОЖНИКА!»
Мусоргский
Это не просто музыка — «Борис Годунов» и «Хованщина», «Песни и пляски смерти», «Картинки с выставки». Это взгляд на русскую историю, на судьбу своего народа. Это огромный духовный мир художника, создавшего галерею национальных русских образов, потрясающе правдивых и в высокой трагедии, и в лирике, и в музыкально - сатирическом памфлете.
Мусоргский для меня фигура такого же масштаба, как Софокл, Шекспир или Лев Толстой.
Он не просто писал красивые мелодии, а старался воспроизвести живую человеческую речь, добиваясь неразрывной, органической связи музыки и слова. В этой правде человеческой речи, правде человеческих характеров и заключена огромная сила его творчества.
Музыка Мусоргского с трудом пробивала себе дорогу: оперы его при жизни почти не ставились, песни исполнялись только энтузиастами или самим композитором в кругу друзей; люди не сразу поняли, что хотел сказать им великий художник. Но именно Мусоргский воздействовал духом своим на последующие поколения.
Вся современная музыка, а особенно советская, черпает из его творчества больше, чем у любого другого композитора XIX столетия. Иногда даже не верится, что Мусоргский — классик, прошлое — настолько современно звучит он сейчас.
Горячий, взволнованный отклик объясняется, я думаю, тем, что люди получают не только эстетическое удовольствие от его музыки, но и находят ответ на волнующие их мысли.
Не так давно прошёл первый Всесоюзный конкурс певцов имени Мусоргского, в котором участвовало... ►
ЖУРАВЛИНАЯ ГЕОМЕТРИЯ
Михаил КОРШУНОВ
Рассказ
Я бываю здесь весной. Каждую весну. Я знаю, как всё здесь будет.
Сперва зацветут миндальные деревья — белым и розовым. На деревьях сохранились раскрытые пустые створки: оттуда осенью выпали спелые орехи. Створки остались и теперь — они среди цветов.
Но иногда и весной из них выпадают орехи, старые, случайные.
Пальмы и кусты лимонов стоят в парусиновых плащах, укрытые ещё с зимы. Зацветают самшиты — летит с них жёлтая пыльца. Зацветают абрикосы — розовым, как миндаль. Сливы и груши — белым, как миндаль. Зацветают каштаны, сирень, лавровишня, мушмула.
Разогреются персики. Вспыхнут тюльпаны. Закипят черешни. Тихо и крупно откроется айва. Снимут плащи лимоны и пальмы.
С моря накатываются на берег облака туманов. И тогда в тумане повисают цветущие деревья без самих деревьев. Жёлтые лимоны — без самих кустов лимонов. Сирень — без кустов сирени. Пальмы — без пальм, одни листья.
А вечером повисают в тумане неоновые вывески на домах без...
Вслушайтесь в Мусоргского
...более девяноста человек из многих городов и республик страны. Не все стали лауреатами, но я считаю, что каждый из молодых участников — победитель, победитель в искусстве, как и сама музыка Мусоргского.
Голоса победителей конкурса вы услышите на пятой звуковой странице
На снимках: Валентина Афанасьева из Челябинска, ленинградский певец Игорь Новолошников, Борис Мазун — солист филармонии в Новосибирске.
Фото Л.Лазарева
На дебаркадере Вадим Кузнецов Дебаркадер гудит Не от ветра и качки — Это пляшут на нём Молодые рыбачки. Пляшут в робах своих — Видно, прямо с работы. И на лицах у них Ни тревог, ни заботы. Ах, рыбачки мои! Нелегка ваша доля, На ладонях у вас Кровяные мозоли. На губах ваших соль. Как алмазные искры. А в сердцах ваших боль За любимых и близких. Что свои корабли Уведут на рассвете... Ах. девчонки мои. Пусть надежда вам светит! Ах, рыбачки мои. Пусть вам светит удача! Пусть из вас ни одна Никогда не заплачет! Пусть из вас ни одна Не окажется вдовой!.. Ходит чья-то жена. Ходит в пляске бедовой. Рассыпает баян Голубыми басами, И дрожит океан Под её каблуками. г. Магадан
ЖУРАВЛИНАЯ ГЕОМЕТРИЯ
...самих домов. Фонари на столбах — без столбов. Огни кораблей в порту — без кораблей. Огонь маяка — без башни маяка. Огни автомобилей — без автомобилей.
Иногда ветер сделает в тумане промоину, и тогда покажутся собственно дома, столбы уличных фонарей, корабли, башня маяка, автомобили.
Но ветер пропал, затих, и опять туман.
Пахнет туман грушевым и черешневым цветом, абрикосами и персиками. Туман — это море, которое остыло за зиму и теперь нагревается. И в море идёт цветение: на оголённом зимними штормами дне зацветают водоросли.
...В тот вечер я стоял на берегу. Здесь рядом две весны: весна моря и весна земли. Был туман, и было тихо. И в этой тишине, где-то над туманом, летели журавли. Летела ещё одна весна: весна птиц.
Я стоял на берегу и слушал эту третью весну. Она летела из-за моря, оттуда, где Турция, а ещё дальше — Африка. Журавли возвращались домой, и я знал, что стою и слышу их дома первым.
Они летели над сливами и черешнями, над персиками и абрикосами, над неоновыми вывесками на домах без домов, над фонарями на столбах без столбов, над огнями кораблей в порту без кораблей, над огнём маяка без башни маяка. над огнями автомобилен без автомобилей.
Иногда ветер делал в тумане промоину, и тогда и ночном небе, подсвеченном звёздами и луной, я их видел. Они летели по своей журавлиной геометрии.
Я стоял там, где две весны. А надо мной летела третья весна.
ЗАВОД ИЛЬИЧА (см. 5 фото на пред. странице) С.ЗИНИН Фото автора И на этом заводе блеск металла въедается вечной голубизной в ладони токарей, И когда кувалда парового молота рушится на раскалённый металл и кузнец кричит машинисту: «Бей! Бей!» — тот скорее по движению губ распознаёт команду и лёгкой рукояткой бросает тысячекилограммовые удары на металл, чтобы превратить огонь железа в чеканную законченность деталей, и как на любом заводе, тяжёлая окалина брызжет в брезентовый фартук и нестерпимый жар обдаёт лицо... Утром стенка на стенку идут снабженцы и работники склада: «Надо выбирать все лимиты сырья сразу: вдруг потом чего-нибудь не хватит?» — «А вдруг снимут с производства изделие? И так было уже не раз! Куда вы денете это сырьё, которое в январе завозите на целый год — в утиль?» А где-то рядом в коридоре, так и не дойдя до комитета комсомола, собирается летучее бюро с одним вопросом в повестке: «Завтра Володька из одиннадцатого цеха женится, где достать цветы?» Три минуты. Двадцать предложений. Одно поручение и — «разбежались?»... Разбежались по цехам, конструкторским бюро, лабораториям, мастерским. А в заводоуправлении совещание по качеству. Шумит директор. И дружно на директора наступают три товарища из цеха. Рождается истина. Из проходной вызывают токаря, который ещё и депутат городского Совета. Парень, весь горячий, обтирая ветошкой руки, выскакивает в проходную, слушает, взрывается, а потом две недели звонит по телефону, просит, требует. И в трудовой книжке у незнакомого раньше ему человека перед словом «сварщик» появляются четыре буквы «газо», которые давным-давно, в войну, в спешке не написала семнадцатилетняя нормировщица. Четыре буквы, очень важные для пенсионера. — Рабочий долг. Депутатский мой долг. Как и везде. Как на любом заводе. А перед проходной стоит гранитный Ленин. Есть здесь рабочие, которые помнят шутку, улыбку, рукопожатие Ильича. Они помнят, как гнал чёрный рольс-ройс на бешеной скорости шофёр Гиль. Бывший завод Михельсона. Электромеханический завод имени Владимира Ильича. Гранитный Ленин встал у проходной. Кажется, вслушивается Ильич в симфонию завода.
●
В объективе нашего корреспондента:
«Бей!» — и рушится лавина молота.
Володя Андреев в конце смены: «Заклепали полторы нормы, айда, парни, гонять шайбу!»
Два брата Моржаковы — одна токарская наука.
Одни в гремящем цехе...
Укладка обмотки. «Не торопись, Надя» — говорит Александра Васильевна Сёмина Наде Михеевой.
А за всем этим в конечном счёте — электромоторы, агрегаты, план. План, который обычно в начале декабря становится прошлогодним
Музыкальные лучи планеты
ИОВАННА
Впервые я увидел и услышал Иованну в таверне «Старые Афины» у подножия Акрополя. На сцену вышла стройная улыбающаяся девушка. Зазвучал нежный глубокий голос. Иованна пела о любимом городе, о пробуждающейся любви. Для такого голоса, конечно, нужны большие и светлые залы.
Но, к сожалению, в Афинах сольные выступления эстрадных певцов в концертных залах бывают редко, и Иованне приходится ежедневно петь в ночных тавернах. Под низким потолком висят тучи табачного дыма. А Иованна поёт о своём... Даже не зная языка, понимаешь, о чём она рассказывает.
Иованна пришла на эстраду несколько лет назад, окончив Афинскую консерваторию, а сейчас она одна из самых любимых исполнительниц современных песен не только в Греции. Пластинки с её записями путешествуют по многим странам. Путешествует и сама Иованна. Дважды была она вашей гостьей.
И может, сейчас Иованна спешит на концерт, чтобы петь об Афинах и подмосковных вечерах...
Николай БРАГИН
Афины
Слушайте шестую звуковую страницу.
Почему песня О первом блине Знакомая фамилия, подобная мажорному аккорду: Соловьёв-Седой. Песня придана этому весёлому, открытому добрым чувствам человеку, как черта характера, как своеобразное удостоверение личности. Трудно представить, что первое сочинение композитора было неудачным. Ноты «Песни о станке» нигде не сохранились, и сам Соловьёв-Седой этому очень рад. — Печь блины лучше, начиная сразу со второго, — смеётся Василий Павлович. — Или же, приступая к первому, будьте строги и требовательны к себе. Своей первой настоящей работой композитор считает песню «Мой конь буланый». Как Соловьёв стал Седым Вася Соловьёв жил в Питере, когда свершился Октябрь. С дворницким сыном стала заниматься учительница музыки. В самодеятельном кружке на Невском, 139, не пели и не танцевали без Васи Соловьёва. На экзаменах в музыкальное училище абитуриенты предстали с толстыми связками своих сочинений. Один Соловьёв растерянно топтался на месте: — Я не умею записывать свою музыку. — А есть у вас своя? Он наклонил лобастую голову: — Кое-что имеется. Тогда ему предложили сымпровизировать марш, крайние разделы которого шли бы в миноре, а средний — в мажоре. Он сел за рояль. Строгие экзаменаторы заулыбались: парень играл своё, свежее, но в соответствии с заданием. Так попал он в класс композиции к замечательному педагогу профессору Рязанову. В те же годы написал первые сочинения. У начинающего композитора появился псевдоним «Седой». Почему же песня? Разве это объяснишь? Может быть, потому, что с детства поселилась она в его душе. А может, и потому, что песен требовала жизнь. Мелодиям Соловьёва-Седого суждено светлое долголетие: появлялись они, как говорится, всегда кстати. Годы войны, блокадная ленинградская зима. В затемнённые, перечёркнутые бумажными полосками окна постучался «Вечер на рейде». Грустным был напев. Да, но какой всесильной надеждой была пронизана грусть! Песню подхватили в осаждённом Севастополе, её запели партизаны на свои нехитрые слова: Споёмте, друзья, про битвы свои В отряде лихих партизан... А в горном краю пели: Прощай, любимый город, Уходим завтра в горы... И уже после войны стало известно, что мелодию советского композитора распевали (тоже на свои слова) участники итальянского Сопротивления. И ершистая песня о Васе Крючкине тоже была «кстати». И «Подмосковные вечера», «Если бы парни всей земли...» — подскажут читатели. И.КНЯЗЕВА, Л.МАГРАЧЁВ Фото В.Якобсона Как работает композитор? Какое место в творчестве он отводит труду, какое — вдохновению? Эти вопросы радиожурналист Л.Маграчёв задал Василию Павловичу Соловьёву-Седому.
Ю.ВИЗБОР
Фото К.Куличенко
ГРОЗНЫЙ В СТРЕМИТЕЛЬНОМ
ПЕСНЯ-РЕПОРТАЖ
ЗА КОРМОЙ — ЧИСТО
Капитан Немо назвал «Наутилус» «подвижный в подвижном». Старшина второй статьи Дегтярёв в стихе для корабельной стенгазеты назвал свой ракетный корабль «грозный в стремительном». Это, по-моему, предельно точно. Впрочем, в точности я убедился, когда прозвучал доклад: «За бортами и кормой — чисто», и ракетник уверенно, как хозяин океана, пошёл к черте горизонта, легко отодвигая кафельные плитки льда.
ГЛАВНАЯ КНОПКА
Ещё до приезда на ракетный корабль я думал, что где-то здесь, окружённая бронёй, защищённая от всяких случайностей, есть та Главная кнопка — контакт, замыкающий электрическую цепь. Она освобождает ракету, и огромный снаряд, несущий невероятную разрушительную силу, устремляется к далёкой невидимой цели.
Я обошёл весь корабль. Видел множество кнопок, систем, пультов, рычагов, ручек. Все они очень важные, но не главные; все в подчинении у той, Главной кнопки. Она была смонтирована на небольшом пульте ракетной стрельбы, установленном в боевой рубке. Кнопка заключена в чёрную резиновую оболочку. Под ней значилось только одно слово: «Пуск».
— Можно нажать эту кнопку? — спросил я офицера. ►
— Сейчас можно.
— А ничего не случится? (Зачем я ввязался в этот разговор? Какое мальчишество!)
— Ничего.
Отступать было неловко. Я немного помедлил и всё-таки нажал кнопку.
Ничего не случилось. Корабль всё так же бесшумно и стремительно, как яхта, шёл в район стрельб.
На рассвете, усиленная корабельными мегафонами, прозвучала команда. За несколько секунд произведено действие, в которое тысячи людей вложили свой талант, опыт, труд.
На корабле тишина. Все ждут. Почти никто не разговаривает.
«Цель поражена, — флегматично докладывает радист с далёкого морского полигона. — Оценка — отлично». Командир тушит папиросу.
ОКЕАНСКИЙ ПЕРЕКРЁСТОК
По пути на базу нам встретился небольшой рыбацкий сейнер. Рыбаки, выскочив на палубу, что-то кричали нам. Один из них показал поднятый палец: дескать, здорово! Очевидно, они впервые видели ракетный корабль.
Вскоре сейнер превратился в маленькую точку, и тонкий след от его винта слился с широким и могучим следом от винтов ракетного корабля. Мне показалось это символичным. Для них, вот для этих ребят с сейнера, для их семей, детей, домов и существует наш могучий флот и ракетный корабль. «Грозный в стремительном», как справедливо нарёк его старшина второй статьи Дегтярёв.
Н-ское подразделение ракетных кораблей
Ф.КРИВИН
Неначатые рассказы
ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ПРИМЕР
— ...вот, например, ложка: она ведь тоже не всегда бывает в своей тарелке, но это не мешает ей работать с полной отдачей.
ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ
— ...но — ох, и до чего же трудно быть изюминкой! Особенно в ящике с изюмом.
СВОЁ МНЕНИЕ
...наконец и Воробей смог высказать своё мнение.
— Чик-чирик, — сказал Воробей. — Чик. Чирик. Этого — чик! Этого — чирик! А чего с ними чикаться?
МЫС
— ...я так окружён водой... Меня даже можно назвать полуостровом... Но если вам всё равно, зовите меня полуконтинентом...
ДИНАСТИЯ КАРОЛИНГОВ
...но ведь Карл Великий был сыном Пипина Короткого. Легко быть великим, имея такого отца.
КУХНЯ
...а писательская кухня — это самая обычная кухня, в которой днём варится суп, а ночью создаются бессмертные произведения.
г. Ужгород
Улыбка Швейка
Б.НИКОЛЬСКИЙ
Вы уверены, что Америку открыл Колумб? Ничего подобного. Её открыли два безбилетных пассажира, плывшие на той же каравелле. «Позвольте, а как же история?» — недоумевал зритель.
«Лучше посмотрите пьесу «Как корове седло» — смеялись в ответ её авторы Верих и Восковец. — «Колумб всю ночь старался поставить яйцо на остриё и проворонил открытие. А два пассажира изменили курс «Санта-Марии» и напоролись на Америку».
Верих и Восковец — замечательные чешские комики, создатели театра, название которого говорило само за себя — «Освобождённый театр». На афишах были изображены два кактуса — один большой, круглый, другой тонкий, высокий, и оба колючие. В этом — намёк на актёров: Верих — крупный, круглолицый, обаятельный; Восковец — высокий, стройный красавец. Они работали в стиле белого и рыжего клоунов, поворачивающих по-своему сюжет пьесы; без их озорного, едкого искусства невозможно представить чешскую сцену тридцатых годов.
Юлиус Фучик, постоянный зритель и рецензент спектаклей, писал: «Этот забавный театр веселит и радует. После его спектакля долго ещё будет жить улыбка на твоём лице. Но — а в этом специфика театра — одновременно с весельем, именно благодаря ему, он разоблачает перед тобой всё, что грозит твоей свободе. Разоблачает и предостерегает. В этом его политическая миссия».
Поднялся занавес нового «Закованного театра». Верих появился на сцене с сатирической одой «Адольф Некто». ►
ТЕАТР КРУГОЗОРА
Улыбка Швейка
Рискуя жизнью, артист разоблачал фашизм.
Чехословакия оккупирована, Верих вынужден покинуть родину. А песни его остались и звучали рядом с огненными словами Эрнста Буша.
Но не спешите называть Вериха «живой историей». Мастерство артиста разбирают на кафедрах институтов, его традиции живут на сцене и молодого театра «Семафор» и в куклах старейшего мастера Трнки. Он подмигивает вам с экранов. Ловко парирует реплику партнёра, остроумно сбивает его с толку или, наоборот, подыгрывает ему. Вериху необходим вечный диалог — это у него как дыхание.
Однажды он подарил мне свою «фотографию» — рентгеновский снимок. Я смотрю на снимок, потом на добродушную физиономию Вериха: «Есть вообще-то сходство, но не очень...» Лицо Вериха расплывается в хитрую швейковскую улыбку, и он, довольный, произносит: «Ну, это старая фотография, на ней я молодо выгляжу».
В этом весь Верих — неожиданно находчивый на сцене и в жизни.
«Огромный талант, огромный актёр с огромным обаянием». Так говорит о Яне Верихе его друг Аркадий Райкин на 10-й звуковой странице.
Егор ИСАЕВ
Читаешь сердцем
Говорить, а тем более писать о Есенине, объясняя Есенина, всегда трудно, поскольку даже самые искренние, самые что ни на есть заветные слова не смогут до конца раскрыть волшебство его строк. Слово о его стихах так же беспомощно, как слово о музыке.
Есенин никогда не сочинял, не писал о предмете и поверх предмета. Он чувствовал предмет, разогревал его своим сердцем, и предмет отдавал всю свою красоту, поэтическую энергию его перу, — звучал и говорил сам. Отсюда:
Отговорила роща золотая
Берёзовым весёлым языком.
Талант, на мой взгляд, определяется степенью близости поэта — и не только поэта — к тому, что его окружает. Чем ближе его сердце к сердцу другого человека, тем больше духовная отдача, тем выше талант. А сердце Есенина соприкасалось с сердцами многих и потому от имени многих и для многих говорило. Это уже больше, чем талант!
Даже когда читаешь Есенина с листа, всё равно читаешь с сердца. Слова, как знаки, уходят за лист, а перед глазами встаёт то, что видел поэт — подлинник жизни, подлинник чувства и мысли поэта.
Видишь его мать «в старомодном, ветхом шушуне», рязанские, с санным посвистом просёлки, Россию в берёзах и слезах, слышишь тревожное ржанье жеребёнка и грохот колёс нового, машинного века.
Сейчас поэту было бы семьдесят.
Слово Есенина, пронзительно-звонкое, светлое и тоскующее, будет всегда с нами и чуточку впереди нас.
Сергей Есенин. Редкий снимок.
ЭТО ЗВУЧИТ ВПЕРВЫЕ
1923 год был переломным в жизни Сергея Есенина. В стихах, написанных после заграничной поездки, поэт всё чаще обращается к современной теме, пишет о новой, революционной России. Он отрекается от «непутёвой жизни». Этим чувством пронизано написанное ранее стихотворение «Исповедь хулигана», говоря о котором, многие делали ударение, как правило, на втором слове в названии и не обращали внимания на первое. Есенин часто читал это стихотворение. Впервые воспроизводимая на звуковой странице «Кругозора» запись, при всём её несовершенстве даёт почувствовать, с какой искренностью и болью звучали слова есенинской «Исповеди». Позднее поэт напишет:
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
Эти строки поэт посвятил артистке Камерного театра А.Л.Миклашевской. «В один из вечеров, — рассказывает
|
