Ежемесячный советский и российский литературно-музыкальный и общественно-политический иллюстрированный журнал с аудио приложениями в виде гибких грампластинок. Издавался в 1964-1992 годах. Википедия

Дата основания 1964 г.

 Рисунок В.Щапова по эскизу космонавта К.Феоктистова.  2.

ОСТРИЁ ВРЕМЕНИ

(начало на обл.2)

...для него реальны. Реальность слова для него обнаруживала реальность жизни. Он был прежде всего человеком настоящего. Но ведь даже ягоды созревают не все сразу... Маяковский был нетерпеливым, не преждевременным, но своевременным — человеком своего времени. Он первый пришёл в своё время.

Поэт — он остриё времени, он прорезает будущее. И время его ранит, как не только нож ранит хлеб, который разрезает; и хлеб ранит нож, тупит нож. Мы думали, что он железный, ведь он такой огромный, с большим голосом. Одиночества острия, одиночества космического снаряда, который взлетает первым, мы не оценили.

Это был спокойный, умеющий не только говорить, но и слушать, как бы огорчённый и очень серьёзный человек. Он острил, но он острил крупно. И не столько острил, сколько спорил. Он шутил, как шутит писатель, надолго.

Когда Блок говорил, то он как будто читал слова, которые очень крупно написаны перед ним на стене, читал не спеша, если не по слогам, то раздельно; ритмично и раздельно читал то, что написано, без веры, что его услышат. А Маяковский читал воодушевлённо, он читал на аудиторию, которая его должна услышать. Он наслаждался полётом голоса, полётом мысли. Это был поэт нового времени. И когда он говорил: «...Вижу идущего через горы времени, которого не видит никто...», — он возглашал не только личную свою правду, он возглашал правду времени.

У него была очень большая, неожиданная и точная начитанность. Между прочим, начитанность в Марксе, в Энгельсе. Он был агитатором 1905 года, мальчиком-агитатором, человеком, ещё до поэзии привыкшим к огромным аудиториям и серьёзным спорам. И не надо передавать его остроумие, соль его выступлений, как эстраду. Это трибуна, а не эстрада. Это спор о смысле времени, о смысле любви и о цели жизни. И о том, как построить рай и какие препятствия лежат на пути к раю. И как мы должны обживать это место, которое должно быть нами же «оборудовано», и как мы там будем жить, встречаться.

И мысль поэта о человеческом бессмертии, мысль о необходимости воскрешения была тоже реалистическая мысль, потому что в поэзии то, что выражено большим искусством, — бессмертно. И бессмертный Маяковский и сейчас и через 200 лет будет разговаривать с другими людьми, которые будут тоже любить, спорить, будут по-иному обижать друг друга, и Маяковский, как товарищ, будет стараться мирить их, и опять им будет говорить, что дорога вперёд всегда существует.

Виктор ШКЛОВСКИЙ

Звуковые приложения к собраниям сочинений. Сегодня вы можете прибавить к томам В.В.Маяковского на вашей книжной полке записи его голоса. Комментирует эти записи на первой звуковой странице артист Е.Урбанский

КОСМОДРОМ

Юрий ЛЕТУНОВ.

Из записных книжек специального корреспондента «Кругозора».

космодром

Космодром — это место, где природа расщедрилась только на голую степь и высокое небо, а всё остальное создали люди.

Космодром — это автомобильные дороги, молодой город, линии электропередач, детские ясли, молодёжное кафе «Берёзка», цветы на улицах.

КТО НАЖИМАЕТ ПУСКОВУЮ КНОПКУ?

— Какое чувство было у вас в ответственную секунду? — спросил я этого человека после старта Вали Терешковой.

— Трудно передать. Волновался, конечно. Потом радовался.

— Каким пальцем нажимаете на кнопку пуска?

— Вот этим...

Я смотрю на большой палец правой руки. Палец как палец, рука как рука.

— Ну, а подробнее?

— Собираемся перед пуском, договариваемся о работе. Каждый из нас сидит на своём стуле. С гагаринского старта стулья не меняем... Ну, ещё не бреемся перед запуском, — смущённо добавляет он, понимая, что журналисту нужны детали.

За день до старта «Восхода» едем в машине с этим крупнейшим специалистом в области ракетной техники. С нами его друзья. Разговор о доме.

— Дочь-то завалилась на приёмных в педагогическом. Не добрала балла... Пусть потрудится. Сегодня принесла первую получку...

(окончание на 3-й странице)

К О С М О Д Р О М

 (начало на стр.2)

Друзья живо обсуждают выбор института. Каждый расхваливает тот, который окончил в своё время, — Бауманский, авиационный, радиоэлектроники. Но никто не подал совета Герою Социалистического Труда: «Позвонил бы насчёт дочери», или: «Я поговорю...»

КАК РОЖДАЮТСЯ ТРАДИЦИИ

Валерий Быковский собирается войти в домик космонавтов. Это традиция. В ночь перед стартом космонавт остаётся с дублёром, в соседних комнатах — врачи. В домик заходят только самые близкие друзья. И вот у двери Герман Титов срывает с головы Валерия фуражку, бросает её на землю.

«Что это — традиция?» — спрашиваю у командира.

Титов слышит разговор и серьёзно говорит: «Да, конечно!»

Командир смеётся: «Нет, какая там традиция... Просто балуются ребята».

Космонавты — народ весёлый, для них «разыграть» — хлебом не корми.

 «ПАПА, МЫ ЖДЕМ ТЕБЯ...»

Маленькая Оля — баловень в доме конструктора. На семейных торжествах с Оленькой шумно играют Валя Терешкова, Герман Титов. Оленьке разрешают всё, но к папиному шкафу не подпускают. Здесь уголок космических сувениров: цветные фотографии с видами Земли и Луны, сделанные на орбите, нарукавные повязки с автографами тех, кто был на старте, книги, где на титульном листе самые добрые слова космонавтов за отличный корабль, юбилейная медаль Академии наук, орденская книжка...

Мама пишет письмо, и Оленька берёт цветные карандаши...

Я видел, как светились глаза у конструктора, когда он разбирал каракули дочери: «Папа, мы ждём тебя...» А потом (это было за три дня до старта «Восхода») он отломил кусочек домашнего пирога, который завернула, «как мама», Оленька.

— А ведь я, братцы, сегодня не завтракал и не обедал...

Мы с вами побываем на космодроме, где природа расщедрилась на голую степь и высокое небо, а остальное сделали люди — наши современники.

РОДИТЬСЯ В ВАРШАВЕ

Галина ШЕРГОВА,

специальный корреспондент «Кругозора».

Видимо, они оба уже притерпелись к бесплодности ожиданий. И лошадь и извозчик. Он безучастно дремал на козлах, а она время от времени ленивым пофыркиванием стряхивала с морды дождевые капли. Капли падали на крышу распластавшегося рядом «Пежо-404».

Пожалуй, Рыночная площадь Старого Города была единственным местом в Варшаве, которому «к лицу» дождь. Потемневшие от воды узкие старинные фасады точно постарели ещё больше, обретя достоверность. Девять лет назад, когда я увидела Старый Город впервые, он сверкал новизной штукатурки, и восстановленные облики прежних веков скорей походили на загримированных актёров. Помню, мне показалось странным, что Варшава, превращённая войной в 20 миллионов кубометров руин, восстанавливает памятники старины. Ведь у людей ещё не было крыши над головой. Но в этом жесте можно было безошибочно узнать Польшу: для страны, где уже много веков подряд ни одному поколению не удалось миновать войн, естественно стремление сберегать приметы истории со страстью и скрупулёзностью коллекционера.

В этот приезд я не нашла в Варшаве руин, и город, разбросавший огни просторных Иерусалимских Аллей, бульваров над Вислой, вздымающий над Маршалковской стеклянные бастионы Восточной стены, уже был одухотворён — не сметан на «живую нитку». Оттого Старый Город, где в кавярне «Крокодил» вам приносят кофе девушки в старопольских костюмах, где в винном погребе Фукера, как триста лет назад, шумят дешёвые студенческие пирушки, Старый Город теперь выглядел и вправду кусочком прошлого. Полусонный извозчик усиливал это ощущение.

Мы вышли из «Крокодила» втроём — Януш, пан Мечислав Баранцевич и я.

— Сейчас мы сядем в дрожки, и я прокачу вас в прошлое, — сказал Баранцевич.

Лошадь, точно поняв, о чём идёт речь, повернула голову «Так, пан Стась?» — окликнул Баранцевич извозчика. «Юзеф», — сказал тот.

Сейчас Баранцевич явно оживился. До этого, подсев к нашему столику, весь вечер он проскучал. Во-первых, его не занимали темы разговора, хотя Януш Квятковский говорил о тысяче событий: о создании польского «электронного мозга» АМЦ-1, об открывающемся скоро музее скульптуры имени Дуниковского, о новой симфонии Витольда Лютославского. И, разумеется, о своей биохимии. Его занимала проблема синтеза белка. Впрочем, Януш, наверное, знал всё. И о чём бы ни шла речь, говорил с забавным чувством причастности: «Мы в театре... у нас в живописи...»

Что же касается польской истории, то она вызывала в нём почти сыновнее благоговение. Оттого-то он и повёл меня в Старый Город. Да, Баранцевич скучал. Желая вступить в беседу, он спросил:

— Вы выросли в Варшаве?

— Да, — сказал Януш.

Я думала, что он расскажет, как пятилетним шёл он под эсесовским конвоем по улицам, превращённым в щебень, и хватался за бьющие на ветру полы материнского пальто. Как потом он, военный сирота, жил в кирпичной ...

РОДИТЬСЯ В ВАРШАВЕ

(начало на 4-й странице)

...щели, возле собора. Рядом лежали изваяния святых, похожие на жертвы бомбёжки. Но он просто сказал: «Да».

— Я тоже вырос тут. Это прекрасно — родиться в Варшаве... — Баранцевич произнёс это с оттенком сентиментальности. — В войну уехал. Сейчас у меня своё дело в Лондоне. Шикарное цело.

Он, видимо, рассчитывал на впечатление от этого сообщения, но Януш не выразил восторга, даже интереса.

— Приехал повидаться с прошлым. Мы, поляки, не можем без прошлого. — Это была ещё одна попытка включиться в разговор...

...Копыта неторопливо поцокивали о мокрый асфальт.

— К «Бристолю», пан Стась! Прошу! — выдохнул Баранцевич.

— Юзеф,— сказал тот.

— О, у меня был постоянный извозчик Стась. Привычка. Как мы кутили в «Бристоле»! Стась ждал нас по двое суток.

На той площади — памятник Неизвестному солдату. — Почему-то Юзеф обратился ко мне: 
— Теперь мой Ежи, сын мой, тоже неизвестный солдат. В сорок четвёртом он участвовал в восстании.

Мы ехали дальше, и вот уже Ника Варшавская вздымала над городом свой серебряный меч, отточенный луной.

— Это памятник Героям Варшавы,— объяснил мне Януш. — Город собирал на него деньги. Город был жюри на конкурсе проектов. Мы все.

— Да, мы, поляки, не можем без прошлого, — повторил Баранцевич.

Иерусалимские Аллеи выбросили нам навстречу свои неоновые огни: улица, как гигантский корабль, сигналила городу многоцветием этих сияющих флагов. Януш молчал, а Баранцевич снова предался воспоминаниям: тут, за углом, у него было шляпное дело. Шикарные дамские шляпы.

— Какие дамы носили эти шляпы! А, пан Стась?

— Юзеф.

— Хорошо, Юзеф. Какие дамы!

— А Ежи думал, наверное, что город умер навсегда. Он бы нашёл тут себе дело, мой Ежи...

— Да, да, конечно, — примирительно согласился Баранцевич. — Но у нас с вами своё прошлое, пан Стась.

— У нас с ним своё прошлое. — Юзеф кивнул на Януша.

— Нет, — пан Мечислав засмеялся, — молодые не умеют ценить прошлое. А надо. Вот вы, пан Януш, говорили, занимаетесь проблемами жизни. А жизнь без прошлого — что?

— Видите ли, я биохимик. Меня занимают живые клетки. Те, в которых продолжается прогресс.

Баранцевичу показалось, что Януш не понял его.

— А! Вы — о колбах, я — о человеке! Есть разница...

Мне очень хотелось вмешаться в разговор, чтобы сказать, что действительно есть огромная разница между обладателем прошлого и владельцем Истории, между держателем шляпного магазина и наследником государства. Но Янушу такая его аттестация показалась бы слишком пышной.

Юзеф повернулся к ним.

— Оставьте споры, панове! Лучше слушайте город. Слушайте, как дышит теперь город.

Это было отличное предложение. Оставшиеся дни в Варшаве я всё время слушала этот город. Мне кажется, он звучал так...

Варшава — Москва

Редкий фотодокумент 60-х: наружная реклама Кодекса строителя коммунизма

Георгий КУХАРСКИЙ

ПРОСТО СЛУШАТЬ

Искусство Рихтера столь велико, что порой думаешь: пианиста надо просто слушать.Сколько воспоминаний. Прежде всего музыкальных.По-разному входил он в нашу жизнь. Один запомнил «встречу» с ним в морозную ночь военной, затемнённой Москвы возле уличного рупора. Ещё не знал имени, говорил: «Кто-то новый появился, настоящий!» Мёрз, но не мог уйти, не дослушав...Другой запомнил концерт во Дворце культуры автозавода. Люди сидели на эстраде, за инструментом, чуть ли не под инструментом...Как-то в Большом зале Консерватории погас свет, и Рихтер продолжал играть в темноте. Чем-то светлее стала музыка, а потом внесли свечу...Вечер С.С.Прокофьева. Рихтер играл его Сонату. Затем аккомпанировал Нине Дорлиак. Вставал и кланялся Сергей Сергеевич...Но это лишь внешние вехи памяти — над всем была музыка. Надо бы говорить о силе его стихийной заразительности, о человеке, творящем музыку на наших глазах, надо говорить о новом типе художника... Уже столько лет любители музыки живут под знаком его Бетховена, Шумана, Дебюсси, Мусоргского и других имён на концертных афишах...

Собственный, не реализованный музыкальный мир — одна из тайн творчества Рихтера. Как образно сказал об этом его учитель Генрих Густавович Нейгауз: «Он, как те бесконечно добрые женщины, которые  полностью отдали себя заботе о чужих детях, отказав себе в счастье материнства». И ещё: «Музыка покоится на руках Рихтера, как ребёнок на руках мадонн на полотнах старых итальянских мастеров».Его искусство всегда живое. И современное. В чём эта современность? Она в полном отсутствии пафоса, риторики, напыщенности. В монументальности, динамике, может быть, больше всего в том, что он самый мужественный из всех известных нам пианистов. Да, он рыцарь музыки. Не потому, что так решил относиться к предмету своего поклонения, а потому, что родился таким, так формировал себя. Не может иначе. Такая одержимость Музыкой, конечно, величайший дар, но и тяжёлая ноша, трудный груз.Мы, которым дано видеть его лишь на эстраде, освещённым огнями рампы, подчас можем проглядеть за простотой и лёгкостью тот труд, что стоит за каждым концертом.За эти годы нам не раз казалось, что им уже достигнут предел. Но в искусстве его нет, — есть лишь стремление к нему. Искусство Рихтера меняется, развивается. Живёт.

Рихтер всегда играет словно впервые, играет для себя и только поэтому для нас. Но он никогда не идёт нам навстречу в своём репертуаре, а увлекает за собой в том прекрасном «приключении», которым является для него музыка. И мы подчас совсем забываем о нём, об исполнителе, о Святославе Рихтере. Думаем: «Вот какой, оказывается, Гайдн... Шуберт... Прокофьев...»Чувство простоты возникает у слушателей именно тогда, когда художник высказывается с необычайной силой, убедительно, страстно. Тут не замечаешь мастерства — оно преодолено.Святославу Рихтеру исполняется пятьдесят лет. Обычно в таких случаях мы говорим со вздохом: как быстро летит время! Да, время летит. Но его музыка — волнующая, настоящая, всё также нужна нам. Необходима. Как необходима человеку красота

Виктор БОКОВ

ЗЕРКАЛЬЦЕ

— Как бы вы определили современную частушку? — спросил меня учёный-фольклорист.

— Частушка — это зеркальце. Глянь в него — и увидишь лицо девушки!

Вспоминаются поездки по глухим углам Вологодской области и первые, ещё студенческие экспедиции за песнями в Сапожок, где снимался когда-то нашумевший фильм «Бабы рязанские», вспомнилась родина Сергея Есенина, который под тальянку распевал страдания.

Как в зеркальце, отразилась в частушке волнующаяся, ожидающая перемены своей судьбы душа.

Неужели перёльётся?

Неужели выльется?

Неужели переменится

Моя фамильица?

...Много лет пел я под балалайку.

На окошечке сады.

Под окошечком следы.

Не моя ли крошечка

Стояла у окошечка?

Пел и думал: какие сады? Тайна открылась через деревенский быт. Сижу как-то в уютной избе в селе Измоденове на Урале и говорю с кержаком-стариком о старине, а белобородый патриарх приказывает дочери:

— Поливай сады! Вот они, сады — цветы на подоконниках!

Вспоминаю полуразрушенный послевоенный Воронеж, закат над рекой. Девушки-строители тихонько поют, стоя на мосту:

Милый мой, тебя люблю

И пятитоночку твою.

А ты сядешь, засигналишь,

А я слушаю стою.

Среди стука, грома и грохота строек не унималось девичье сердце в своём песенном полёте.

Лица! Лица! Лица!.. Сколько юных, задорных голосов, сколько поющих девушек, и у каждой своя короткая песня, у каждой своё зеркальце!

 

Новелла МАТВЕЕВА

●

Невидим гвоздь в подошве башмака:

Он на посту невидимости занят.

Но только там походка и легка,

Где гвоздь из башмака не вылезает.

А там, где гвоздь выходит напоказ, —

Шаг прячется, походка исчезает,

И там, где рифма слишком потрясает, —

От потрясенья гибнет вся строка.

Не надобно особого таланта,

Чтоб рифму бойким бантиком сложить:

Любое платье может жить без банта —

Ботинок без гвоздя не может жить.

А твёрдость поэтической походки —

Не столь от банта, сколько от подмётки.

●

Если блюдце положить на блюдце,

Наравне сойдутся их края,

Но предметы яви не сойдутся

С теми, что повыдумала я.

Мимо джунглей мои джунгли вьются,

Мимо зорь горит заря моя;

Никогда с моими не сольются

Явственные, сущие моря.

Слишком радужен мой мир блестящий,

Чтоб на нём решиться настоять.

И не то, что он не настоящий.

Нет! Он даже слишком настоящ,

Слишком полон... А всему, что слишком,

Верят меньше, чем далёким вспышкам.

На девятой звуковой странице — две песни Новеллы Матвеевой в обработке К.Акимова. Поёт Елена Камбурова

ЗАСТАВА В ОКЕАНЕ

(начало на стр.12)

Солдат прощался с границей. Демобилизация. Завтра — самолёт и родной Донецк...

Мы мчались галопом. Мы останавливались. Слушали прибой. Смотрели, как на ветру выстраиваются в кильватер чайки.

На обрыве тенью промелькнул квадратик: избушка-обогреватель.

— Сидели здесь сутки!

Снял фуражку солдат. Нагнулся, сорвал ветку кедрача. Спрыгнул с седла, подошёл к самой линии волн. Положил ветку на песок. Помолчал.

— Едем!

...Знакомые лица обступают меня.

— Какой может быть здесь выбор?! Учи французский. «Войну и мир» хотя бы прочтёшь без сносок! (Юра Семёнов).

— Нет, братцы, когда приеду, спешить не буду. Пиво попью в буфете. И на автобусе не поеду. Семь километров пойду пешком. А по деревне все будут говорить: «Николай Егорович приехал». А дело к вечеру, снежок скрипит. К дому подойду и тихо в ставни: стук, стук, открывай, мамка. (Коля Круглов).

— Расфилософствовались, а у Моисеева опять автомат не чищен... (Старшина Астахов).

А вот уже Владимир Александрович, начальник маленькой заставы.

Мы сидим с ним допоздна, я читаю, он разбирается в документах. А когда становится совсем поздно, мы расходимся: я — спать в казарму, Володя (иногда трудно пройти сто метров до дома) — подремать на шинелях в канцелярию.

И в минуту откровенности — разговор о том, как нелегко в двадцать стать командиром заставы, когда ты старший для сверстников.

— Разрешите войти, товарищ старший лейтенант.

Молча слушает рапорт: граница спокойна.

— Идите, Ананьев, отдыхайте. Вот что, попросите у повара стакан горячего молока с содой.

— Есть попросить у повара стакан молока с содой!

А рассвет уже стучит розовой ладонью в окно. И в шесть утра телефонный звонок или собственной персоной является трёхлетняя Марина — дочь.

Заставские дети!

Пилоты каждый раз с материка привозят Марине от себя лично твёрдое яблоко или помятую кисть винограда. Ребята в свободное время за час набирают четверть кружки жёстких последних ягод — Марине, Марине, которая расхаживала, как с самой верной нянькой, с огромной овчаркой Боцманом по сопкам и холодным пляжам, — Марине витамины нужны...

И другой остров, и тоже ребёнок командира — пятилетний Саша. Мне рассказывали, как однажды вместе с ребятами отправился Саша на птичий базар и внезапно понял, что эти голубые птичьи яйца даже совсем не то, что можно съесть утром всмятку, а будущая жизнь. И долго искал пацан гнездо, из которого взял голубой комочек будущей жизни, чтобы положить его обратно.

...Сурова юность у этих парней. С далёких застав в океане увозят они не только воспоминания о необычайных восходах, лежбищах сивучей и птичьих базарах. Не только крепкое мужское знание жизни, но и то, что определяет весь её дальнейший настрой.

Седая изморозь волн ложится на песок — последний рубеж нашей земли...

С.ЗИНИН. Фото автора

Эти снимки сделаны на заставе. На острове в Тихом океане я прожил несколько дней. Записал на магнитной ленте не одно интервью. Трудно запечатлеть жизнь заставы, да и в сутках 24 часа. Помог случай. Я обратился к пятилетнему Саше. Саша попросил время подумать. Его рассказ на 7-й звуковой странице сопровождается документальными записями

СКОЛЬКО ТЕБЕ ЛЕТ, АРМЕНИЯ?..

Вижу девочку, пробующую удержать в ладонях яблоко, — оно для неё ещё не плод, а игрушка — это ты, Армения. Вижу стены крепости в Гарни и тысячелетние молчаливые горы — это ты, Армения. Может быть, ты родилась только что, как эти снежинки, как ветер, идущий навстречу мне от чёрно-зелёных вод Севана?.. А может быть, едва возникла наша планета, сразу же и появилась эта страна и эти люди, создавшие жаркие пляски и протяжные песни, вырастившие сады среди камней, вырубившие электростанции в скалах?.. Сегодня, в двух тысячах километров от тебя, я снова встретился с тобой и услышал твой голос.

Трубы и саксофоны могут вызвать в памяти совсем иные представления. Но это был оркестр, ни на минуту не забывающий, что он оркестр Армении, и он снова перенёс меня на твою землю. И, слушая «Песню о родине» Константина Орбеляна, я снова видел тебя, Армения. И не только тебя, но и свою родину — так непохожую на твои селения калужскую деревушку. Когда настоящий певец рассказывает о своей родине, он поёт о родине каждого человека.

...Итак, свой «рассказ» на десятой звуковой странице ведёт эстрадный оркестр К.Орбеляна.

Евгений ХРАМОВ

Рисунок В.Гвоздова

КРУГОЗОР ДЕТЯМ КО-ЛО-БОК

Ояр ВАЦИЕТИС

У КОГО КАКАЯ ПЕСНЯ

У часов такая песня:

— Тик, тик, тик.

У цыплят такая песня:

— Пик, пик, пик.

У жуков такая песня:

— Жжу, жжу, жжу.

У ежей такая песня:

— Шу, шу, шу!

У котят такая песня:

— Мяу, мяу, мяу!

А у рыб такая песня... Ну, какая?..

 ВЕСЁЛАЯ АРИФМЕТИКА

 Алла СТРОЙЛО

ВЫЧИТАНИЕ

Проходила наша Таня

С малышами вычитанье.

Вычитанье как понять?

Надо что-нибудь отнять.

У Аришки — орешки,

У Маришки — Матрёшку,

У Андрюшки — новый мяч.

Во дворе и вой и плач.

Получается ответ:

Игрушки есть —

подружек нет!

ДЕЛЕНИЕ

Делим

Солнце.

Чур на всех!

Делим

Дождик.

Чур на всех!

Зиму белую

На всех!

 

Всё — на всех, на всех, на всех

ДИАЛОГ С АННОЙ

Для отдыха перед съёмками актриса выбрала Прибалтику. Пошла на площадь Дзержинского в кассы Аэрофлота. Обычная толчея, столичный темп. Иногда люди оглядываются. Для многих Таня Самойлова — «Летят журавли», «Неотправленное письмо»... Для себя она сейчас только «материал» новой роли.

Таня, что бы ни делала, «копит» Анну. Движения души, ритм характера, нежность сердца.

Таня становится в очередь и просит у кассирши билет на десять вечера. Ей дают на десять. Она успевает подумать, глядя на разговорчивую кассиршу, что Анне не везло с железнодорожными служащими, они были мрачными приметами на её пути.

На другой день к вечеру выясняется, что 10 — это 10, а десять вечера — это 22. Самолёт улетел без одной пассажирки. Аэрофлот не посвящён в тайны рождения образа.

— Вот дура! — Таня сердится на себя, как девчонка, и доплачивает за новый билет — первые издержки производства фильма. На этот раз кассирша поучающе молчит.

На аэродроме дует сразу несколько ветров. От самолётов, которые взлетают, от пассажиров, которые опаздывают. Над аэродромом разворачиваются молнии и громом идут на посадку.

Таня вспоминает отъезд Анны. Отсюда это кажется как под микроскопом. Сама Анна современна, потому что её человеческий масштаб соизмерим с нашим. Её трагическая мятежность — не поза, нет, — естественное состояние высокой души, столкнувшейся с несовершенством мира. Ареной борьбы с неправдой и злом для неё стала её собственная, так сказать, личная жизнь. Анна хотела принимать людей и себя в этом мире только по большому, предельно честному счёту. Наверное, поэтому духовная жизнь толстовской героини сопрягается с проблемами и надеждами людей...

На восьмой звуковой странице — необычный диалог. Актриса разговаривает со своей героиней. Постановщик фильма Александр Григорьевич Зархи и Татьяна размышляют вслух, им отвечает Каренина-Самойлова.

Диалог создателей фильма с Анной Карениной только начинается. Он будет продолжаться на съёмке, он пройдёт подтекстом через весь фильм.

И.САРКИСЯН.

Фото Э.Кравчука

Звуковые страницы изготовлены Всесоюзной фирмой «Мелодия» и Государственным домом радиовещания и звукозаписи

Художник В.ЩАПОВ

Техн. редактор Л.Петрова

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ.

Адрес редакции: Москва. Пятницкая ул., 25. Телефоны редакции: В 3-74-42; В 3-74-59.

Б 03753. Подписано к печати 16/I 1965 г.

Формат бумаги 84x108¹/₁₆, Бум. л. 0,5. Печ. л. 1.

Тираж 150 000 экз. Зак. 36. Цена 1 руб.

Ордена Ленина типография газеты «Правда» имени В.И.Ленина.

 Марина и Боцман. Смотрите в номере очерк "Застава в океане".