Глава 3
КРАШЕ КРАСНОЙ КРАСКИ НЕТ

На почве, зноем опаленной, проживал один верблюд. Он был личностью презрительной и плюющей на что попало. Камень увидит — плюнет в камень, увидит черепаху — плюнет в черепаху.
Как-то верблюд гулял и увидел червяка. Червяк сидел на ветке высохшего саксаула у него над головой. Верблюд плюнул в червяка, но не попал. Он плюнул еще раз и опять не попал. Так он плевал до глубокого вечера, пока наконец не понял, что червяк слишком высоко...
— Эй, червяк, слазь! — заорал верблюд.
— Не-а, — сказал червяк — Не слезу!
— Что ты там делаешь?
— Посмотри на себя!
Верблюд посмотрел.
— Я плюю на верблюдов, — сказал червяк.
Притча о верблюде, который на всех плевал

В тот день и час, когда начался этот невероятный снегопад, Ирка сидела за столом в «Приюте валькирий» и грустно смотрела в окно. Снаружи все было белым. Снежная завеса, расчерченная вертикальными линиями стволов, закрывала все небо.
С другой стороны стола на лавке сидел Антигон и нетерпеливо подпрыгивал. Когда его подпрыгивание и, главным образом, повторявшийся стук ударявшейся об пол лавки вконец надоели Ирке, она неожиданно вспомнила, что они играют с Антигоном в шашки. Ситуация на доске была вполне стабильной, даже, пожалуй, в пользу Ирки, но шашки ей вдруг опротивели. Даже одна мысль, что нужно передвигать их пальцем по доске и слушать щелчки, с которыми белые и черные кругляши перепрыгивают, пожирая друг друга, вызывала тоску.
—Мерзкая хозяйка, вы будете ходить или как? — нетерпеливо подал голос Антигон.
— Нет. Считай, что ты выиграл... Сдаюсь! — сказала Ирка, смахивая шашки с доски.
Задыхаясь от гнева, потомок домового и кикиморы замахал руками и вскочил на стол. Его бугристый лимонный нос полыхал от негодования.
— Валькирия не может говорить: сдаюсь! Это слово не для валькирий! — воскликнул он.
— Веселая история! А какие слова для валькирий? — удивилась Ирка.
— Валькирия может говорить: «Я должна! Я обязана! Мне нужно!» Если, конечно, она достаточно мерзкая и достаточно безответственная! — назидательно сказал Антигон.
— А если валькирия устала? Или отчаялась? Или обессилела? Или в тоске? — спросила Ирка.
Антигон с досадой дернул себя за бакенбарды, казавшиеся карикатурными на розовом, гладком, как у младенца, лице.
— Валькирия обязана это скрывать! Все чувства: слезы, досаду, боль — она имеет право проявлять только наедине с собой. И никак иначе.
— А если она не может? Если она совсем без сил? — поинтересовалась Ирка.
— Выход один: залечь на дно и попытаться переждать это состояние. День, два дня, неделю... Столько, сколько нужно, но не слишком долго.
— А если не получится?
Ответ Антигона был пугающе прост;
— Если не получится, тогда она должна найти другую, достойную, и передать ей копье и шлем. Навеки!
— Разве копье и шлем можно передать? — удивилась Ирка.
— Да, можно, если произнести формулу отречения... — заверил ее кикимор.
Ирка провела по столу пальцем. Палец перечеркнул натекшую с потолка лужицу и оставил длинный тонкий след.
— А что будет со мной, если я произнесу эту клятву? — спросила она.
Антигон перевернул доску и ссыпал в нее шашки. Затем демонстративно громко захлопнул доску и небрежно убрал ее в ящик.
— Ты не ответил, что будет!
— Это и был ответ, отвратительная хозяйка!..
И чтобы я больше не слышал слова «Сдаюсь!» Никогда! — предупредил оруженосец.
Ирка встала. Ее макушка почти касалась потолка. За семь месяцев, минувших с последней встречи, она выросла и ощутимо похорошела. Взрослые мужчины на улице порой оглядывались на нее с рассеянной задумчивостью.
Ирка материализовала копье и, чтобы взбодриться, сделала около сотни выпадов, метя в горло и в живот воображаемому противнику. Каждая серия начиналась ложным ударом, продолжалась коротким, резким и завершалась глубоким и сильным.
Внезапно Ирка поняла, что удары она наносит не кому-то, а Мефодию Буслаеву. Это в него направлены выпады ее копья.
— Я... тебя... ненавижу... Меф... Понял?.. Ты... мне... неинтересен... со... своей крылатой... блондинкой. Я.„ тебя... забыла... ясно... тебе? — восклицала она, после каждого слова ставя троеточие серией ударов,
Разгоряченная Ирка едва замечала, что произносит это вслух. Антигон наблюдал за упражнениями Ирки с одобрением. Под конец он даже закудахтал от удовольствия, как курица.
— Вот это я понимаю: ненависть! Когда такая ненависть, так и любви никакой не надо! — ободряюще трещал кикимор, оттягивая свои чешуйчатые уши.
Опомнившись, Ирка остановилась и мысленным приказом заставила копье исчезнуть.
— Вот это дело! А то «устала», «сдаюсь»! — торжествовал Антигон.
— Ты ничего не слышал и не видел! — веско сказала она кикимору.
Повторять не пришлось. Кикимор понимающе зевнул.
— Да? А что произошло-то? Я только что проснулся.
— Спи дальше!
Внутри деревянного вагончика было тепло, но не столько стараниями железной печки, в которую Ирка, имитируя трудовую деятельность, порой подбрасывала полено-другое, сколько заботами Багрова. Как-то, еще в первые декабрьские морозы, он явился и с таинственным видом промазал щели в рассохшихся досках белой жижей из банки.
— Теперь не замерзнешь! — сказал Матвей.
— Только не спрашивай меня, что это было, а то у тебя на всю жизнь пропадет аппетит! — подражая его голосу, передразнила Ирка.
Багров ухмыльнулся и посмотрел на нее так серьезно и одновременно так лукаво, что Ирка поняла, что недалека от истины.
— Что да, то да. Лучше не спрашивай, — подтвердил он.
Не успела Ирка подумать о Багрове, как скелет летучей мыши, подвешенный к потолку и используемый в качестве датчика некромагии, внезапно запрыгал всеми сочленениями.
— О, вот и он — наш дорогой и единственный! Не к ночи помянуть, а ко дню! — сказал Антигон. Он всегда так отзывался о некромагах.
И действительно, не прошло и минуты, как кто-то очень знакомо постучал в люк, — дверь в обычном представлении в «Приюте валькирий» отсутствовала. Лишь деревянный люк, в который можно было подняться по канату.
Ирка открыла. В «Приют валькирий» забрался Багров. Он всегда вскальзывал легко, точно уж, хотя Ирка ни разу не видела, чтобы он тренировался. Если, конечно, не считать тренировками ежедневные упражнения в фехтовании и возню со всякого рода снадобьями.
— Привет! — сказала Ирка.
Матвей вскинул на Ирку темные, без блеска глаза, и с замедлением моргнул, удержав внизу пушистые ресницы. Только он один умел так здороваться глазами. Ирка пыталась как-то научиться перед зеркалом, но осталась недовольна. Чего-то главного не хватало. Может, непоколебимого спокойствия и неподражаемого внутреннего достоинства, которого в Багрове было столько, что хватило бы на троих?
— У тебя там тоже идет снег? — спросила Ирка.
— Теперь везде снег, — коротко ответил Матвей.
Он поселился в сарае лодочной станции в Серебряном Бору. Ирка была у него дважды. Багров ночевал в старой лодке. Пол в сарае был густо посыпан опилками, в которые нога проваливалась до середины голени. Над лодкой мерцал вечерами загадочный фонарь с разноцветными стеклами, подвешенный к потолку на веревке.
— Снег будет идти каждый день, с короткими перерывами, пока город совсем не заметет. Думаю, через неделю все одноэтажные дома вообще исчезнут, — продолжал Багров.
Он говорил спокойно, не придавая большого значения словам. Заметно было, что не это занимает сейчас его мысли.
— Откуда ты знаешь? — подозревая шутку, спросила Ирка.
С Багровым никогда нельзя было сказать наверняка; шутит он или серьезен.
— Я рассмотрел одну из снежинок. Она необычной формы. Если вглядеться, заметно, что кристалл имеет совсем другое строение. Это магический снег.
— Но снегопад послан светом? — спросили Ирка.
Ей не верилось, что такой радостный, такой до сказочности пушистый снег может иметь отношение к мраку. Багров медленно покачал головой:
— Не совсем... Снег вызван каким-то артефактом, вероятнее всего.
— Каким?
— Не знаю. Я лишь предположил, — сказал Багров, неотрывно и одновременно точно с легким опасением глядя на Ирку.
Какое-то время Ирка недоумевала, что же такое с Багровым, как вдруг память ее выдала мгновенную вспышку. В прошлый раз, перед тем как уйти, Матвей сказал вскользь:
— Ты должна ответить: любишь меня или нет. Подумай хорошо, все взвесь и скажи в следующий раз, когда я появлюсь... Я не буду торопить!
И хотя «скажи в следующий раз» и «не буду торопить» явно противоречили друг другу, Ирка тогда уже почувствовала две вещи: что некромаг волнуется, хотя и скрывает это, и что все-таки придется дать ответ, хотя она предпочла бы не спешить.
Умный Антигон, что-то унюхав, быстро выскользнул из «Приюта валькирий».
— Бедный, старый и больной, я иду на мороз сгребать снег!.. Нет, нет, не надо меня провожать и рыдать тоже не надо! Я знаю, что никому не нужен! Когда я замерзну, не забудьте пнуть мой хладный труп! — напомнил он, просунув в люк голову.
— Договорились! — сказала Ирка.
Кикимор разочарованно скрылся. Он обожал, когда его отговаривают, упрашивают, жалеют, а тут «договорились!» и все дела. Никакой зеленки для уязвленного самолюбия! Было слышно, как Антигон забрался на крышу и топчется там, за отсутствием лопаты сгребая снег ластами. И не факт, что это было хуже.
Багров молчал, ковыряя ногтем каплю смолы на деревянной стене.
— Ты ждешь? — тихо спросила Ирка.
Ирка не смотрела на Багрова, но почувствовала, что он кивнул.
— Моего ответа?
— Твоего положительного ответа! — поправил Матвей. Порой он становился настойчивым, как Буслаев.
Ирка вспылила:
— Багров, тебе надо чаще читать словарь на букву «С»!
— Почему на «С»?
— Потому что слово «совесть» начинается с «с».
— «Сволочь» тоже начинается не с «у»... А сейчас, если не сложно, давай ближе к теме! «Да» или «да-да?» Я бы предпочел «да-да-да-да!».
— Не спеши бодаться с асфальтоукладчиком. Тебе известно, что такое валентность? — спросила Ирка.
Матвей задумался. С химией он дружил очень дистанционно. В те годы, когда он получал общее образование, великий Менделеев еще не принял стратегического решения родиться.
— Нет, неизвестно, — сказал он.
— Тогда я объясню совсем просто, как сама понимаю. Валентность — это когда химическое соединение нуждается в каком-то атоме, например, в атоме водорода. Оно как магнит притягивает его к себе, оно в поиске, оно жить не может без водорода и готово зацапать первый же атом водорода, который попадется на пути. Но когда элемент найден, валентность закрывается, и другой атом водорода — даже будь он в пять раз лучше — может сто лет стучаться в запертую дверь. Он не нужен, потому что пришел слишком поздно. ВАЛЕНТНОСТЬ УЖЕ ЗАКРЫТА Понимаешь?
Багров внимательно посмотрел на Ирку.
— Смешно, что другим мы даем советы, которым не следуем сами.
— Разве? Я так мыслю. А еще я боюсь слишком сильных чувств. Точнее, не сильных, а неконтролируемых, — добавил Эссиорх в порыве внезапной откровенности. То ли из-за насморка в мозг поступало мало кислорода, то ли хранителю действительно нужно было выговориться.
— Даже любви? — не поверила Ирка.
— Земной любви, — уточнил Эссиорх. — Истинной любви бояться нельзя. Она согревает, облагораживает и созидает все, чего коснется. Земная же любовь как огонь. Слишком сильная и испепеляющая может сжечь, уничтожить, обрушить во мрак. Ложная любовь-опека способна всякого сделать слабым, вялым и эгоистичным. Сама знаешь, что бывает с единственными сыновьями одиноких матерей, если матери берутся за дело слишком ретиво. Хотя это и не самый удачный пример.
Антигон, в восторге вертевший в руках булаву, уронил ее себе на большой палец ноги.
— Ёксель, меня тоже растила одна мама!.. Ой, прошу прощения, прохвессор! Продолжайте вашу лекцию! Она такая мерзкая, до тошноты увлекательная! — сконфузился он.
— Не удивляйся! Это комплимент! — шепнула Ирка Эссиорху.
— Я догадался, — кивнул хранитель.
Некоторое время он сидел в глубокой задумчивости, борясь с насморком и сомнениями. Наконец собрался с мыслями, качнулся на кресле, рывком встал и сразу стал официальным.
— Валькирия-одиночка! Я обращаюсь к тебе уже не как друг, а как посланец света!
— Хорошее начало! А сразу быть и другом, и посланцем нельзя? Или как в старой поговорке: как надену портупею, все умнею и умнею? — оценила Ирка.
Однако Эссиорх, раз забравшись на официальную лошадку, уже с нее не спрыгивал.
— На всякий случай хочу подчеркнуть, что все сведения строго конфиденциальны! — сказал хранитель, веско посмотрев на Антигона.
— Конфето... чего? — озадачился потомок кикиморы.
— Вякнешь — язык отрежут, — доброжелательно пояснил Эссиорх.
Антигон уважительно закивал, хотя Ирка была уверена: язык у него в случае необходимости отрастет и новый. У того, к чьей крови примешалась хотя бы капля крови нежити, с этим проблем не возникает.
— Три дня назад Генеральный страж Троил очнулся и стал узнавать тех, кто за ним ухаживает. Первый вопрос Троила был о Дафне. «Вы о той изменнице, что напала на вас, а после расправилась еще с двумя стражами? Златокрылые несколько раз видели ее рядом с резиденцией мрака. Мы готовы атаковать резиденцию, только отдайте приказ», — сказали Троилу. Однако Троил всех удивил. Он запретил златокрылым выслеживать Даф без каких-либо объяснений.
— В принципе ты не сказал ничего нового. Ну, кроме хорошей новости, что Генеральный страж в сознании. А что Даф ни в чем не провинилась перед светом, нам и так известно, — заметила Ирка.
— Ты спешишь, валькирия-одиночка! На следующий день Троил, хотя и был слаб, велел перенести себя в архивы и провел там день и следующую ночь, просматривая отчеты. Не только за тот год, что он балансировал между мирами, но за гораздо больший срок. Затем он вызвал к себе двенадцать первых стражей света и долго совещался с ними. Все в Эдеме обеспокоены. С каждым годом нам удается вызволять все меньше эйдосов. В последнее время ситуация стала совсем тревожной и грозит выйти из-под контроля. Если раньше мы спасали сотни тысяч эйдосов в день, то теперь всего лишь десятки тысяч. Ты понимаешь, что это означает?
— Что их забирают стражи мрака и они достаются Тартару? — предположила Ирка.
К ее крайнему удивлению, Эссиорх покачал головой.
— Мрак, конечно, своего не упустит, но нам точно известно, что в последнее время и он стал получать гораздо меньше эйдосов, — таинственно сказал он.
— Но почему?
— В этом-то вся загвоздка! Если раньше все эйдосы казались бессмертными, то теперь это не так. Многие эйдосы... — Эссиорх тревожно оглянулся, будто собирался произнести нечто кощунственное, — уже не бессмертны. Это гниль, понимаешь, гниль!
Ирка недоверчиво уставилась на хранителя. Это противоречило всему, что она успела усвоить.
— Эйдос не может быть гнилью!
— К сожалению, может. Представь себе яблоко, крепкое, румяное. Ты разрезаешь его, а внутри черви и высохшие, негодные семена. Разве ты никогда не встречала такого?
— Честно говоря, на семена я никогда не обращала внимания. Червяки же это, в сущности, белковый продукт, — призналась Ирка.
— Да ты, я вижу, кровожадная особа! Однако семена — это и есть самое важное. Они всегда преподносят сюрпризы. Иногда случается яблочко зеленое, или сморщенное все, или треснутое — но семена! Как хороши!
— Ну а эйдосы тут при чем?
— Не спеши! Раньше как было: едва опустится коса Мамзелькиной, светлый страж прилетает к человеку, чтобы не дать мраку завладеть его эйдосом. Обычно там же, на месте, уже торчит дюжина потирающих лапки комиссионеров и кто-то из темных стражей. И все ждут, кому достанется эйдос — свету или мраку. У мрака на него свои виды, у света свои.
— И златокрылый начинает сражаться с темными стражами и комиссионерами? — спросила Ирка с волнением.
— Ну не всегда сражаться... — сказал Эссиорх со вздохом. — Свет и мрак хотя и находятся в состоянии войны, но война эта такая давняя, что давно утратила свой пыл. Чаще и без того ясно, кому достанется эйдос. Иногда, как ты знаешь, его и при жизни могут выкрасть или выманить. Мы же говорим о тех случаях, когда этого не произошло. Эйдос кладут на ладонь — вот так — и смотрят. Если эйдос служил свету, он окутан светлым голубоватым сиянием. Иногда он даже приподнимается немного и зависает над ладонью, не касаясь ее. Златокрылый заберет такой эйдос, доставит в Эдем и там отпустит, чтобы в светлом и солнечном райском саду эйдос сам определял свою дальнейшую судьбу. Захочет — станет пыльцой на крыльях у бабочки, или глазом кентавра, или разрастется до размеров звезды в созвездии Стрельца. Все в его власти. Ничего невозможного нет. Если же эйдос принадлежит мраку, то сияние будет плотным, фиолетовым, сам же эйдос будет ощутимо давить на руку. Порой так давит, что и не удержишь... Вроде песчинка, а тяжести в ней как в железнодорожном вагоне. И тогда златокрылый уходит в тоске и печали, а страж мрака, ухмыляясь, ссыпает эйдос в свой дарх...
— Но иногда все-таки битвы бывают? — упрямо спросила Ирка.
Услужливое — даже чересчур услужливое — воображение рисовало ей, как она разгоняет стражей мрака и как огненный дрот прочерчивает ночь. И вот спасенный эйдос уже согревает ей руку!
Эссиорх, для которого ход ее мыслей не был тайной, кивнул:
— Иногда — да. Но лишь тогда, когда сущность эйдоса еще не определилась. Иногда человек всю жизнь метался между светом и мраком, раздираемый противоречиями. И эйдос у него такой же. То сорвется с ладони, вспыхнет так, что мрак отщатнется в ужасе, а то вдруг темнеет, тяжелеет и так давит на ладонь, что хочет, кажется, в землю уйти. И вот тут-то, конечно, начинается битва. Блеск стали, яростные звуки маголодий, вой комиссионеров... Но эти-то все больше на психику давят, не вмешиваются. По давней договоренности, битва всегда происходит один на один.
— Вот видишь! А ты говоришь: эйдосы — гниль! — сказала Ирка.
Эссиорх подышал на свои замерзшие руки с каймой машинного масла под ногтями.
— В том-то и дело... Раньше гнилой эйдос встречался один на тысячу, и это был шок, сенсация, а теперь едва ли не половина всех эйдосов гнилые... Прилетает златокрылый — и что он видит? И человек будто был неплохой, и особых мерзостей не делал, и хорошие поступки иногда проскальзывали... Казалось бы, тот случай, когда нужно сражаться, отвоевывать, а отвоевывать-то нечего! На месте эйдоса — пшик, мумифицированная точка, крошечная, как горчичное зерно. И — все. Страж мрака подойдет, посмотрит, плечами пожмет и удалится. Даже за рукоять меча не возьмется. Ему-то эта мумифицированная дрянь тоже не нужна. А комиссионеры — те и вовсе не приходят. Чутьем знают, где есть пожива, а где нет.
— И почему так происходит? — спросила Ирка.
Эссиорх долго не отвечал. Он вновь опустился в кресло, обнял колени и стал покачиваться. Русалочьи выпуклые глаза Антигона неотрывно следили за ним. Темные широкие зрачки качались как маятник.
— А кто его знает, почему? Есть только предположения... Троил считает, что граница между светом и мраком становится размытой. По сути дела, она фактически исчезла. Границу заменило то, что люди выбрали себе взамен добра и зла. Мелочные игрушки: приобретательство, погоня за ускользающими и одновременно быстро надоедающими удовольствиями. Плюс якобы важные новости, сменяющие друг друга каждый час и по сути ничего не значащие и ничего не меняющие. Как следствие, люди перестают интересоваться добром и злом и просто живут. Вялые, размякшие, ничего не желающие, ибо ерундовые желания запорошили их мозг точно так же, как перхоть их волосы. Эйдос нужно закалять — в сомнениях, в слезах, в восторгах, в страданиях.
Только тогда он станет эйдосом и обретет бессмертие. В прогорклом же жиру благополучия он тонет и съеживается. Раньше вера хоть в какой-то мере защищала от этой инфекции. Сейчас же, когда жир заместил веру, слабые эйдосы стали беззащитны.
— Но так же, наверное, было всегда? Как не во всех яблоках вызревали семена — ты сам это только что признал, так и не у всех людей эйдосы становились бессмертными, — сказала Ирка, подумав.
—Да. Но в последнее время — в последние полтора года, говоря точнее, — это стало приобретать катастрофические формы! — сказал Эссиорх.
— Но почему? Что такого произошло в эти полтора года?
—Что произошло? Как минимум две вещи. Первое: Мефодий Буслаев осознал — или во всяком случае начал осознавать — свою силу. И второе: он начал встречаться с Дафной.
Это «второе» ужалило Ирку как дачная оса, коварно влетевшая в рот вместе с куском торта. Эссиорх усмехнулся и ладонью провел по лицу. Ирке показалось, что щетина издала неприятный звук счищаемой рыбьей чешуи.
«Спокойно! — сказала она себе. — Я злюсь на Эссиорха. Не потому ли, что ревную Мефа? А как же Багров? Да и вообще все, что связано с любовью, для меня навеки закрытый файл. Валькирия не может быть счастлива в любви».
— А эйдосы тут при чем? Ну встречается он с Дафной и встречается. Или в Прозрачных Сферах надеялись, что Меф всю жизнь будет смотреть на девушек лишь в прорезь боевого шлема? — спросила она, подливая в голос побольше равнодушия из неиссякаемой бутылочки женских эмоций.
— Прозрачные Сферы не занимаются этими вопросами. Наследник мрака может встречаться с кем ему вздумается, но только не с Даф, — уточнил Эссиорх.
— Почему?
— Простое объяснение тебя устроит? Вот оно Даф — это свет. Мефодий — это мрак.
— Ну не такой уж он мрак! — осторожно возразила Ирка.
Эссиорх строго посмотрел на нее.
— Он станет мраком, потому что не может не стать. Человек то, чем он занимается. По доброй Воле или по принуждению — не суть важно. Он как вода — принимает форму сосуда, в который его наливают. Даже самый твердый человек не может существовать без сосуда. А его сосуд сейчас — мрак. Даф не должна находиться с ним рядом.
— Почему?
— Закон палитры. Когда черная краска смешивается с белой, получается серость. Вежливая терпимость к злу, равнодушие и хладные рассуждения там, где раньше полыхало негодование — вот что обволакивает теперь Москву, а вместе с ней и весь мир. Покрывает ее, как сырой, разлагающий все туман. И что в результате? Качество эйдосов ухудшается. Свет в панике, мрак тоже, пожалуй, в панике.
— И это все потому, что эти двое любят друг друга? — спросила Ирка недоверчиво.
Она и верила Эссиорху, и не верила. Какая может быть связь между теряющими бессмертие эйдосами и одной-единственной маленькой любовью? Хотя если задуматься, разве воздушному шару, чтобы лопнуть, недостаточно одного прикосновения иглы? Да и грозные империи нередко падают как карточные домики от одного случайного дуновения.
— Разумеется, это пока версия, но версия очень убедительная. Свет не желает рисковать вечностью тысяч эйдосов ради одной сомнительной любви, — сказал Эссиорх.
Ирка уныло подумала, что их любовь не так уж и сомнительна. К сожалению.
— И вот вывод: Мефодия и Даф нужно разлучить, или мироздание окажется под угрозой. Мне там... — Эссиорх вновь неопределенно посмотрел на потолок, — прожужжали об этом все уши.
— Все равно я не понимаю. Двое любят друг друга — кто вправе им мешать? — спросила Ирка.
Эссиорх посмотрел на нее с вежливым недоумением.
— Для того, чтобы отравиться каплей яда в вине, совсем необязательно знать, что она там есть! — сказал он. — Достаточно, что страж света — а Дафна все еще страж света! — встречается с мальчишкой, воплощением мрака...
— Послушай, — сказала Ирка, злясь на Эссиорха. — Все это, конечно, замечательно, но разве Даф не твоя подопечная? Зачем ты говоришь обо всем этом мне? К чему эти рассуждения в духе старой тетушки, для которой болтовня — единственная оставшаяся в жизни радость, не считая телевизора, который весь одна сплошная сплетня? Скажи об этом Даф.
— Не могу. У меня приказ молчать!.. И — еще один приказ, уже общий для тебя и для меня, — покачал головой хранитель.
—Какой?
Эссиорх втянул носом воздух.
— Валькирия-одиночка, мы с тобой должны похитить Даф! — произнес он так твердо, как говорят только сомневающиеся в своей правоте.
Ирке подумалось, что она ослышалась. Нет, надо все-таки не полениться и купить ватные палочки для чистки ушей.
— Как похитить? Зачем ее похищать? Просто отзови ее и все. Ты же ее хранитель. Думаю, Дафна послушается, хотя и без восторга. Эссиорх посмотрел на нее терпеливым взглядом в стиле «если-ты-считаешь-что-ты-самая-умная-это-не-так». Следуя правилам все той же молчаливой игры, Ирка ответила ему взглядом в стиле: «нет-это-так-и-тут-уж-никуда-не-денешься».
Хранителю ничего не осталось, кроме как пуститься в объяснения.
— Думаешь, я сам до такого бы не додумался? Но нельзя. Оставлять Даф здесь, в человеческом мире, значит длить муку и подвергать ее искушениям. Свет этого не хочет. Если Даф улетит сама, мрак заподозрит, что его водили за нос и что в одном из его отделов была шпионка. Начнутся разборки, пойдут слухи, полетят головы. В большой игре света и мрака так не делают. Все должно быть отыграно чистенько, как по нотам. Свет требует, чтобы похищение обставили по всем правилам жанра. Напасть на резиденцию мрака, схватить Даф и доставить в Эдем насильно.
— И ты это сделаешь? ТЫ? — не поверила Ирка.
Эссиорх покрылся неровным румянцем, как груша, повернутая к солнцу одним боком.
— Ты заблуждаешься, валькирия. Тебе кажется, что приказы света можно не выполнять, потому что свет добренький и все простит? Так?
Ирка замешкалась с ответом. Вероятно, гдето в глубине души она действительно считала свет слишком мягким.
— А слушать, конечно, можно лишь тех, кто на тебя орет. Только их принимают всерьез. Сколько изначально хороших людей вынуждены были стать жесткими как подошва, хамами по этой самой причине! — продолжал Эссиорх с болью.
Заметно было, что для него самого этот вопрос далеко еще не решенный.
— Все равно не понимаю, почему именно ты должен похитить Даф, — повторила Ирка.
— Если я не похищу Даф, это сделает кто-то другой, кого пришлют вместо меня, но тогда Дафна может пострадать, — отчетливо сказал хранитель.
— Ну хорошо. А что будет с Даф в Эдеме? — спросила Ирка.
— Меня заверили, что в Эдеме ей ничего серьезного не грозит. Легкий формальный выговор, после которого ее из помощника младшего стража без особого шума сделают младшим стражем.
Вот только в человеческий мир Даф отпустят не скоро. Она и так слишком попала под его влияние. Да и не только она...
Эссиорх бичующим взором посмотрел на свой правый кулак, чуть опухший и сбитый, будто не так давно ему пришлось встретиться с нетрезвым прямостоящим предметом.
Ирка промолчала. Что ж, пусть Дафна вернется в Эдем, раз так решил свет. Валькирии — воины света. А когда воину отдают приказ, он должен повиноваться.
— Когда мы должны ее похитить? — спросила она деловито.
Эссиорх стал загибать пальцы:
— Тридцать первое, первое... Не позже чем вечером второго числа. Да, именно второго вечером!