Прощальная музыка догоравшего вечера была хорошей закуской к кончавшемуся Бакарди в стакане. Накрученная кудрявая голова ужасно раскалывалась, каблуки нестерпимо жали. Элеонора, порядком пьяная и совсем разочарованная в мужчинах, сидела за барной стойкой и молча смотрела на тлеющий в пепельнице бычок Вога. Настроение было ужасное, Бакарди казался и того хуже. Удручающее одиночество не давало ей уйти в этот вечер из "Принстона". Ей хотелось говорить. Пить и говорить. С кем угодно, о чём угодно, лишь бы не оставаться одной. Но планы её изрядно рушились: Бакарди в стакане заканчивался, как и деньги в её чёрной сумочке, а все богатые посетители-спонсоры уже разбрелись по домам.
Вечер по-тихоньку переходил в тёмную ночь, музыка совсем перестала играть и уборщик вежливо попросил Элеонору удалиться. Досидев до последнего и поняв, что чуда в этот премерзкий, преодинокий вечер не случиться, накрученная блондинка, заплетаясь в собственном платье, вышла на улицу. Холодная нью-йоркская ночь била своей свежестью по щекам, как бы говоря: " Не дури, Элли, ты опоздала. Злая волшебница унесла твой домик вместе с Тотошкой, семейным счастьем и прочей дребеднёй далеко в страну ОЗ, не дури! Иди и ложись спать". Но Элли явно не слушала голос разума. Она прислушивалась лишь к тому, как не в такт цокают её каблуки.
Уличные фонари рисовали на мокром асфальте оранжевые лужи света. Всё в этом городе напоминало о нём. И за эти воспоминания она ненавидела и эти фонари, и этот мокрый асфальт, и этот холодный отрезвляющий ветер.
(с) Бырбариска
Если бы не моя лень, из этого могло бы что-нибудь получиться