В Монпелье я говорила только по-французски (и только раз пять говорила по-русски с русскими девочками, которые жили со мной в одной резиденции, но учились в другой школе — студентки из Мориса Тореза, приехали сдавать международные экзамены; общались мы только в день знакомства и ещё — когда я испытывала какие-то затруднения и обращалась к Кате и Ире за советом; правда, всё равно потом всё самой приходилось разруливать)...

И вдруг Элина попросила меня(это уже было накануне нашего отъезда): "Поговори со мной по-русски! Просто говори что-нибудь, пусть я даже ничего не буду понимать! Я хочу слышать, как он звучит".
И я стала говорить, а сказанное — сразу же переводить на французский. Сижу среди насквозь французского города, говорю по-русски, и меня как-будто что-то грызёт. Когда я закончила говорить, Элина сказала, что забавно смотреть на движения моих губ, когда я говорю не по-французски: различие большое.
И это был второй раз, когда меня как будто что-то царапнуло.

Кто знает, почему оно было так? Может быть, потому, что русский язык из мощного средства коммуникации вдруг превратился (пусть ненадолго!) в нечто декоративное? А также потому, что самые сокровенные мысли я не смогу выразить на французском, а если и попытаюсь — меня не поймут?
Всё может быть.
И в моей голове явственно зазвучало:
— Домой!
    — Домой!
            — Домой!