Вчера (то есть теперь уже позавчера) я весь день провела сама с собою, мне никуда не хотелось идти и ни с кем не хотелось разговаривать: так мне было хорошо наедине с собой. Стихи приходили мне в голову, а я даже их не записывала – зачем? Главное – запоминалась мелодия стиха, а ничего больше и не нужно было… Чувствую в себе какие-то перемены, прежде не было такого (то есть, мне и раньше нравилось проводить время одной, но вот стихи в мозг не стучались, да и не было этого странного трудноопределяемого ощущения)! Я очень рада.

В ночь с пятницы на субботу мной вдруг овладела жажда деятельности, захотелось заняться физическим трудом: я бросилась мыть плиту, стирать… Но всё это тихонько, конечно, чтобы не разбудить брата… Потом полистала журнальчик «Мир кукол», и грезила, и бредила наяву! А когда опомнилась, было уже 5 утра, и тогда я подумала:
НЕУЖЕЛИ Я НЕ УВИЖУ ОКТЯБРЬ В ДЕРЕВНЕ?
Мне захотелось съездить повидать его…
Итак, проспав 3 часа, я проснулась воскресным утром совершенно бодрой, собралась быстро: в рюкзак (да-да, тот самый знаменитый рюкзак с куколками!) -- книгу Виктора Шкловского, очечник, кошелёк… Посмотрим, есть ли письма или эсэмэски! Что? Ничего нету? Никому я не нужна, отлично! Моё желание сбежать стало твёрже алмаза.

Провозилась долго, успела только на поезд в 12:05. Кассирша – мне:
- Девушка, поторопитесь, у Вас 5 минут!
По лестнице: прыг-прыг! И вот я в вагоне! Хорошо! Еду! За окном деревья: некоторые уже совсем лысые, а другие всё ещё зелёные, но их зелень – мёртвая, листья замёрзли и засохли, они больше похожи на бумагу!... По вагонам – торговцы с фонариками, шоколадками, орешками, зонтами, православными энциклопедиями… Какой-то дядька играет на расстроенной гитаре :
- Ооон мне дорог с давних леет,/ И его милее нет/ Москооовских окон/ Негасииимый свет!.. Итак, Шкловский: «Ещё раз пишу. Я очень люблю тебя. Ты город, в котором я живу, ты название месяца и дня. Плыву, солёный и тяжёлый от слёз, почти не высовываясь из воды. Кажется, скоро потону, но и там, под водою, куда не звонит телефон и не доходят слухи, где нельзя встретить тебя, я буду тебя любить… У меня стынут руки…». У меня тоже стынут руки, здесь ведь так холодно!..

… В деревне, наконец-то! Мимо особнячка, увитого виноградом, мимо кустов шиповника! Долго возилась с ключом: отпирала калитку, закрытую на замок. Зашла в кухню, где родители попивали вино из чёрной рябины и мирно беседовали. Мне обрадовались и удивились…

Я рада, что мне удалось немножко поработать, ведь когда перекапываешь огород на зиму, так чудесно размышлять о чём-либо! Остановившись передохнуть, беседую с отцом:
Папа: Смотри, Анечка, какое небо!
Я: Да, летнее!
Папа: Скорее, весеннее!
Я: Мартовское!
Папа: Да, мартовское! Скоро снег пойдёт. Жаль только, что я не увидел, как гуси улетали на юг!

А потом я гуляла по деревне в высоких кроссовках младшего брата, эдакий марш-бросок до Марьина! Ела черноплодную рябину с куста, оказалось, что клопы ещё не впали в зимнюю спячку! Бродила по марьинскому полю, и сухая трава была выше меня! Обрывала лепестки ромашек (осенних, с тощими загнутыми внутрь лепестками): любит-не любит-приголубит-к сердцу прижмёт-к чёрту пошлёт! К чёрту пошлёт? О, ужас! Попробуем ещё раз! Приголубит + к сердцу прижмёт! Да, это больше походит на правду! Возвращаясь с прогулки, я шла и читала вслух мои стихи, «Октябрь» и «Воображаемый разговор Ани Овсянниковой с Мортеном Т. у разбитого окна»… Нашла в огороде несколько ягод земляники, они порадовали вкусом и ароматом середины июня!..


Потом вместе с родителями возвращалась в Москву, мы шли через кладбище, убранное очень яркими венками, и видели там лисицу… Потом болтали в вагоне…
Вот я снова здесь, и мне кажется, что прошло не несколько часов, а два дня, по крайней мере!