В колонках играет - Gregorian
Настроение сейчас - филосовское

- Пошел вон, пес! – воскликнул в сердцах Кнут Великий, указав перстом на тяжелую дубовую дверь своему лучшему стреляющему лыжнику Эрику Беспощадному, и смачно плюнул на пол. Что-что, а уж плевать древние викинги умели.
- От собаки слышу, - столь же пафосно парировал Эрик и, прежде чем отправиться в указанном направлении, не менее артистично плюнул, поскольку тоже был самым, что ни есть стопроцентным викингом.
Не успела еще обрушиться, прилегавшая к двери часть стены, как славный конунг распорядился призвать к себе местного завхоза и, с мстительным видом загибая пальцы, стал перечислять: «Во-первых, стрел арбалетных со склада псу шелудивому не отпускать, пшеницы, овса, ну и прочего фуражу также, девку Брумхильдку, которую мы из-под себя в прошлом годе этому сыну бродячей козы пожаловали вернуть на кухню».
Процедура эта несколько затянулась, поскольку пальцы на руках разгневанного конунга быстро закончились, и пришлось для этой цели несколько раз призывать угрюмо слонявшихся по замку слуг. Тем временем, виновник происходящего резво шагал вдоль крепостного рва, решая сложную дилемму: что лучше пустить оскорбившему его конунгу красного петуха на конюшню или подбросить парочку дохлых крыс в колодец? От этих сладостных размышлений его отвлек тоненький голосок местного летописца, кормившегося периодически выбрасываемыми из замка отходами. А так как пиршеств по случаю великих побед за последнее время поубавилось, то и взгляд у летописца был голодный, как у волка.
- Слышал я, Эрик, будто Кнут тебе отставку дал? - вкрадчиво спросил грамотей.
- А тебе-то чего за радость? – подозрительно ответил Эрик и на всякий случай двинул тому в ухо.
- Ишь до чего народ довели узурпаторы проклятые! – пропел летописец, выбираясь изо рва, куда его отправила могучая рука викинга, - Добрейшего человека до такого состояния довести!
Назвать Эрика добрейшим было самой неприкрытой лестью, впрочем, в те простые времена летописцы, не сумевшие в полной мере овладеть этим искусством, как правило, редко доживали даже до периода половой зрелости.
- А давай мы про него тирана в летопись пропишем или лучше эту, как ее, сагу сочиним…
А началась эта история всего два дня назад, когда Герцог Флорентийский прислал Кнуту Великому щедрый спонсорский дар: три мешка панталон самой что ни на есть яркой раскраски. Эрик же был первым, кто попытался оспорить распоряжение Великого конунга об обязательном ношении этих самых панталон.
- Да чем мои портки-то хуже! - возмущенно гудел рассерженный викинг, похлопывая ладонью по торчащему наружу и уже изрядно подвытертому меху своих кожаных штанов, - Еще мой дед в них с Эриком Рыжим на Винланд ходил, отец 25 лет носил и мне донашивать завещал, продолжал ворчать он, с каждым ударом поднимая густое облако пыли из своих драгоценных с исторической точки зрения штанов.
- Во-во, - поддакивал ему Ульф Долговязый, - обряди твоего дедушку в эти попугайские панталоны, и не было бы у меня сейчас столь замечательного собутыльника, поскольку в них твой дед уж точно бы в этом самом Винланде все ценное, что у него на тот момент было, себе бы отморозил.
Их диалог был прерван громким треском рвущихся на мощном крупе Гунара Красноносого панталон. Он был единственный, кто не осмелился не исполнить приказ конунга и сейчас был вынужден жестоко расплачиваться за это, демонстрируя свой обильно поросший волосами зад, задыхавшейся от смеха замковой челяди. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения лучших стреляющих лыжников королевства, и те в ярости отправились заливать свое горе в ближайший трактир. Собственно подобные истории случались и ранее, но их отголоски редко когда вылетали за пределы замкового двора, и, скорее всего, хорошенько гульнув, а потом, проспавшись, доблестная братия с виноватым видом поползла бы на поклон к конунгу и уже вскоре щеголяла бы в пестрых флорентийских панталонах. Но на этот раз было не так, и случай, который свел раздосадованного Эрика и ловкого летописца придал событиям неожиданный оборот.
Уже на следующее утро жители окрестных деревень и городишек читали нацарапанные на заборах повествования про властвующего самодура и его несчастных лыжных стрелков. А еще через день сладкоголосые скальды пели об этом, бродя по заснеженным дорогам от одного селения к другому. Происшедшее не осталось незамеченным в замке. Для организации достойного отпора были привлечены лучшие силы: два разжалованных в конюшие летописца и изучавший в молодости грамоту золотарь. И вот уже поверх закрашенных старых надписей на тех же заборах белели свеже вырезанные слова, повествующие о благородстве и великодушии конунга и черной неблагодарности его бегающих на лыжах лучников. В конец, переставший что-либо понимать народ в растерянности вертел головами то в сторону замка, откуда долетала площадная брань в конец вышедшего из себя конунга, то в сторону харчевни, откуда доносились не менее живописные высказывания окопавшихся там мятежников…
Находились впрочем и такие, которые, прочитав очередное воззвание, с пафосом восклицали: «Братья и сестры! Отечество в опасности! Конунг не дает нашим защитникам стрелы. Он снюхался с Флорентийским Герцогом и готов отдать ему главное наше достояние – волосатые штаны Эрика". Но уже на следующий день те же голоса кричали: «Зажравшиеся хамы! У этого негодяя Эрика весь чердак стрелами забит. Мало того, что щедрый конунг снабжал его ими в немереном количестве, так он оказывается еще и сам их в оружейне приворовывал».
Мела вязкая густая метель, огибая черные камни скандинавских скал, тускло и коротко светило неверное северное солнце, приближалась долгая полярная ночь…

Впрочем, давным-давно это было. Так давно, что, может быть, и не стоило вспоминать об этом, да вот только схожие события имеют свойство повторяться в разных эпохах и в населенных отнюдь не только викингами странах.
Буквально сразу после возрождения Олимпийских игр в конце 19 века спортсмены, как и воинствующие мужи, стали кузнецами государевой славы. Царская России, попробовав возрожденной античной забавы в 1908 году, вдохновилась идеями Кубертена и к стокгольмским играм 1912 года готовилась с полной серьезностью и большими амбициями. Помимо коронных для русских офицеров видов конного спорта, стрельбы и борьбы отдельные надежды связывали и с футболом. Придуманная англичанами игра к тому времени успела пообжиться в России, главным образом, в Москве и Петербурге. Между командами «двух столиц» и развернулась борьба за представительство в сборной, в результате которой влиятельные столичные покровители команды «торпедировали» ряд москвичей, заменив их на менее искушенных в футбольном искусстве, но более «благородных» питерцев. В результате такой чистки за бортом остался, пожалуй, лучший российский футболист дореволюционной эпохи, а в последствии блистательный журналист Михаил Ромм. Официальная формулировка – «за пижонство» нелепа по своей сути, однако, как позже признался в автобиографии сам Ромм, истинной причиной его отчисления были антисемитские настроения. В результате потратившие все эмоции на отбор в команду игроки потерпели поражение от немцев, которое до сих пор остается самым сокрушительным в истории отечественного футбола - 0:16. Методы отбора в команду по далеким от спортивных принципов нередко практиковались на тех играх и в других видах спорта. В итоге одна из самых многочисленных (целый пароход) делегаций уехала из Швеции несолоно хлебавши, на порядок уступив подвластной русскому императору Финляндии, которая выступала отдельной командой. В те годы спорт еще не был профессиональным, и ни о какой защите спортсменами своих прав и речи быть не могло.
Юридически профессионализм спортсменов в России был закреплен уже в эпоху реформ конца прошлого века, но де-факто стал таковым еще в довоенном Советском союзе. Однако спорт был в высшей степени политизирован. Находясь в окружении врагов-империалистов, советский спортсмен был обязан не только доказывать своими победами преимущество коммунистического строя и силу трудового народа, но и в своем моральном облике олицетворять лучшие качества этого самого народа. Как отмечал в своих исследованиях замечательный статистик и обозреватель газеты «Спорт-Экспресс» Аксель Вартанян, регламент проведения внутренних первенств, тренировочный процесс, выбор зарубежных соперников и даже формирование состава команд находились под постоянным контролем высшего руководства НКВД. Спортсмены же зачастую лишались своего главного права – права на ошибку и проигрыш, который в спорте никогда нельзя исключать. Показательным примером стало поражение советской сборной по футболу на своей первой Олимпиаде в Хельсинки сверхпринципиальным тогда соперникам – югославам. «Опозорившая знамя советского футбола» легендарная команда лейтенантов была расформирована по указу самого Сталина, а ее игроки были лишены всех регалий, включая звания заслуженных мастеров спорта. Разжалование было во многом несправедливым еще потому, что из игроков находившихся на поле в том злополучном матче лишь четверо представляли клуб армии.
Другой случай, показывающий вторичность личности спортсмена в отношении решения глобальных задач страны, таких, как извечное соперничество с Америкой в разгар холодной войны, произошел 15 лет спустя. От тренеров требовались непременные гарантии пополнения «золотого запаса» команды. Жертвой данной системы стал трехкратный Олимпийский чемпион, легендарный гребец Вячеслав Иванов. Четырехлетний цикл перед Олимпиадой в Мехико сложился для него непросто: сзади напирали более молодые соперники, готовые потеснить Иванова с трона короля лодки-одиночки. Однако контрольный старт накануне игр в Мехико Иванов выиграл и готов был поехать за своим четвертым золотом. Все перевернулось с ног на голову, когда на собрании у тогдашнего председателя Спорткомитета СССР Сергея Павлова тренер второго нашего гребца Виктора Мельникова заявил, что гарантирует золотую медаль своего ученика. Наставник Вячеслава Игорь Демьянов, будучи человеком честным и прекрасно зная истинную суть спорта, стопроцентной гарантии дать не мог. В итоге Иванов остался в запасе, а Мельников не смог попасть даже в финал.
Во все времена спорт был зеркалом своей эпохи, воплощая в себе те или иные достоинства и недостатки государственной системы. В авторитарной системе любое спортивное общество подразумевало собой четкую централизацию, при которой тренеры беспрекословно подчинялись высшему партийному руководству, а для спортсмена в свою очередь непререкаемым авторитетом был тренер. В любой конфликтной ситуации с вышестоящим начальством атлет не имел ни малейшего шанса. В то же время отлаженный механизм данной системы обеспечивал лучшие результаты на решающих соревнованиях, преемственность поколений тренеров и чемпионов, формирование и сохранение традиций советской школы спорта, которая по праву заслужила признание во всем мире. Грозное название «Большая красная машина», данное нашей команде на Западе, болельщики со стажем вспоминают сегодня с ностальгией, а молодежь – с удивлением и восхищением. Признаюсь, что мне порой становится грустно, что я практически не застал эпоху советского доминирования в спорте, когда любое место кроме первого считалось поражением, (сравните с рассуждениями современных комментаторов о ценности бронзы) и еще оставшиеся в строю герои той эпохи, начинавшие свою карьеру в сборных СССР и ГДР, нет-нет да заявляют о себе, правда, все реже и реже.
Главной отличительной чертой подготовки спортсменов в Советском Союзе была жесткая регламентация всего тренировочного процесса, четкое распределение обязанностей и ответственности и постоянный контроль за работой тренера со стороны вышестоящих органов. Величайший тренер по лыжным гонкам Александр Алексеевич Грушин, воспитавший целую плеяду великих чемпионок, вспоминал о первых годах своей карьеры, начавшейся еще при советской системе: «Свою программу подготовки на четырехлетие я был обязан расписать по дням. И защитить сначала у себя в отделе лыжных гонок, затем - в управлении зимних видов спорта и только после этого - на коллегии Госкомспорта. Помимо руководства и тренеров на коллегии присутствовали и представители науки. Они, как правило, были узкими специалистами, но в своих областях досконально владели всей информацией. Один - методикой тренировок в высокогорье, другой - развитием силы и скоростной выносливости и так далее. Каждый из них мог задать любой вопрос. И на все эти вопросы я обязан был ответить».
За любое отклонение от намеченного графика в случае не выполнения поставленной задачи отвечал тренер, в связи с чем сложились и определенные методы работы тренеров со спортсменами, основанные также на жесткой дисциплине и беспрекословном выполнении всех установок. Спортсмены советской эпохи прекрасно понимали свои обязанности и роль тренера в процессе подготовки, а поэтому конфликты возникали крайне редко, и о большинстве из них умалчивалось.
Ситуация изменилась с революцией начала 90-х, эпохой крайностей, когда страну накрыла повальная «демократия» и в адрес мэтров советского тренерского цеха Анатолия Тарасова, Константина Бескова и в особенности еще продолжавших активную работу в сборных Николая Карполя и Виктора Тихонова один за одним посыпались упреки в диктаторстве, неуважении к спортсменам, подавлении личностей. В особенности сложно складывались отношения Тихонова с молодыми хоккеистами сборной и ЦСКА. Первым скандалом стал побег за океан Александра Могильного. Затем его примеру последовал и Сергей Федоров, а далее переток лучших хоккеистов в Северную Америку увеличился до скорости десятка в год. Большинство воспитанников Виктора Васильевича впоследствии нелестно отзывались о его методах работы, ставя в пример то, как построены отношения с игроками на Западе. С этих конфликтов тренер-игрок и начались проблемы отечественного хоккея. Квалифицированных молодых тренеров стране не хватает, а с наставниками старой закалки новое поколение, самым ярким примером которого является Илья Ковальчук, не может найти общий язык. Один из представителей советской тренерской школы в хоккее Владимир Юрзинов однажды заметил с иронией: «Старую собаку новым фокусам не обучишь», и потому тренеру крайне сложно переделать свою философию, которая несколько десятилетий приносила ему успех, пусть даже в других условиях, да и вообще в другой стране. Справедливо было бы также заметить, что и современная молодежь, защищая одни принципы западных профи, совершенно забывает о других. Как справедливо заметил Владимир Крикунов, возглавлявший сборную России по хоккею на последней Олимпиаде, игроки считают нормальным публично критиковать тренера сборной, провоцирую конфликт в прессе, в то время как в клубе, где получают зарплату, не смеют сказать ни слова упрека. На западе стороны любого спора и конфликта всегда стараются воздерживаться от публичных выступлений, не выметать сор из избы, в то время как этому в России до сих пор не научились.
Спорт номер один – футбол не многим уступил хоккею по числу скандалов. Среди них и знаменитое «письмо четырнадцати» с требованием отстранить от работы со сборной Павла Садырина в канун подготовки к Чемпионату мира-94, и последующий скандал с теми же действующими лицами на Евро-96, и относительно недавнее публичное изгнание из сборной Александра Мостового Георгием Ярцевым – в общем, что ни турнир, то скандал. Уж что-что, а громко хлопать дверьми россияне умеют.
Любой скандал, как бы он не завершился, сильнее всего бьет по популярности самого спорта. Почти каждая из внешне благополучных американских лиг прошла через конфликт с профсоюзом игроков по поводу сумм контрактов и последующий локаут, который значительно снижал посещаемость соревнований и телерейтинги в дальнейшем. Так локаут в НХЛ в позапрошлом сезоне привел к отказу от трансляций лиги крупнейшего спортивного телеканала ESPN, а также к многочисленным убыткам с обеих сторон. В итоге потерпевший поражение профсоюз вынужден был принять худшие по сравнению с началом локаута условия, а часть клубов неизбежно бы продлись забастовка еще на один год. Однако футбол и хоккей – самые популярные летний и зимний вид спорта, их сопровождают огромные финансовые потоки, и ущерб от любого, даже самого крупного скандала не будет столь губителен, как для видов спорта менее популярных.
Допинговые скандалы в лыжных гонках привели к резкому снижению интереса к ним со стороны зрительской аудитории, что особенно заметно на фоне роста популярности биатлона. А опальная сборная Финляндии до сих пор не может оправиться после скандала 2001 года, когда от нее отвернулись практически все спонсоры. Катастрофические проблемы испытывает сейчас велоспорт: допинговые чистки привели к тому, что ряд телекомпаний отказался от прав на показ нечистоплотной, по мнению общества, многодневки «Тур де Франс», ряд команд испытывают серьезные трудности со спонсорами и находятся на грани банкротства.
Биатлон близок к этим циклическим видам спорта: его популярность еще очень неустойчива, а сложившаяся аудитория непостоянна, а потому скандалы могут привести к губительным последствиям для спорта в целом. Сложившаяся ситуация, в которой руководство СБР в лице Александра Тихонова, выступавшего в советские времена и привыкшего к принципу единоначалия, не ищет путей к компромиссу со спортсменами, а те в свою очередь распространяют открытую критику в прессе, в том числе и в статьях, которые принято называть «ангажированными». За две недели до этапа Кубка мира стороны практически не сдвинулись со своих позиций навстречу друг другу, и кошмарные угрозы Тихонова с каждым днем приобретают все более реальные очертания. В результате контрактного скандала в мужской команде и массового ухода лидеров в женской первый сезон в новом олимпийском цикле может оказаться провальным, а это приведет к самым плачевным последствиям, начиная с сокращения квот России на кубковых этапах и срыва подготовки молодых спортсменов к Олимпиаде-2010 и заканчивая падением интереса к биатлону в стране вследствие отсутствия результатов и последующему уходу спонсоров. Тогда уже нынешний контракт с «Виссманом» в любой форме станет недостижимой мечтой, ведь, пожалуй, кроме футбола, ни один спорт в России не будет пользоваться поддержкой в отсутствие больших побед.

И вот первые робкие лучи восходящего весеннего солнца упали на холодный мрамор, стоящей на главной площади города, статуи Великого конунга, где он был изображен еще никому неизвестным молодым воином, из той легендарной команды, выигравшей «Большую Полярную эстафету». Древний ваятель изобразил его входящим в сумрак драконьего леса последним оставшимся в живых викингом, когда на его хвосте висела целая свора генуэзских арбалетчиков, а на финишную прямую из леса вышел только он один, принеся всемирную славу взрастившему его народу. И редким оказавшимся в тот момент на площади горожанам могло показаться, что суровые черты на лице мраморного лучника смягчились, а в уголках его рта мелькнула легкая едва заметная улыбка. Но это была всего лишь причудливая игра теней. Солнце поднялось еще на пару градусов выше, и вот уже его лучи коснулись обтянутых рыбьим пузырем окон харчевни. Из ее дверей высыпала уже знакомая нам славная братия стреляющих лыжников. Их лица несли отпечаток не выигранных сражений, а скорее слегка затянувшегося застолья. Гордо выставляли они измазанные сажей большие пальцы правых рук приготовленные для раздачи автографов, мечтающим вступить за них в смертельную схватку почитателям. Однако никто не кидался к ним как обычно с берестяными табличками, расталкивая локтями соседей, все молча спешили по своим делам, не обращая на славное воинство никакого внимания.
- Эй, парень, Я - Эрик Беспощадный, - просипел, не выдержав один, из них пробегавшему мимо мальчишке.
- Это который Эрик? Тот, что прошлой зимой пьяный в прорубь свалился или который раньше на базаре курами торговал? – поинтересовался тот в ответ, но, наткнувшись на колючий взгляд собеседника, поспешил дальше. Не было ничего: ни радостных возгласов, ни привычной борьбы за автографы, ни удачливых купцов и ремесленников, готовых поделиться содержимым своих тугих кошельков. И только старый полуслепой скальд, взглянув на некогда грозную дружину, достал свой музыкальный инструмент из разряда щипковых и не по-старчески молодым голосом затянул песню про те добрые времена, когда многочисленные толпы горожан тянулись к лыжным ристалищам, где неслись по лыжне мужественные воины без страха и упрека, принося честь и славу себе и своему народу. Но никто не слушал певца. Все также спешили по своим делам горожане, и лишь немногие из них, пробегая мимо, швыряли певцу горстку медных монет, с удивлением повторяя про себя: «Надо же, какая у стариков иногда бывает память».