МакДонах - автор не сентиментальный Мир спектакля “Сиротливый Запад” состоит из собачьего лая, самогона и бурого дерева. Из хлопающих дверей, запаха горелой пластмассы и фарфоровых осколков. Колодец малой сцены Сатирикона заполнен людьми и предметами. Крик, слезы, выстрелы, удары – кипящий котел, ежеминутно угрожающий взрывом. География пьес МакДонаха – забытые Богом островки, омываемые ледяной водой, продуваемые всеми ветрами, населенные людьми угловатыми и несовершенными, физически и душевно. Жизнь героев пьесы от начала и до конца заключена в квадрат – кайма берега окружает сцену по периметру. Земли нет, лишь мелкий серый камень и жесткая щетка травы. Твердый холодный берег как будто подкрадывается к квартире братьев, будто медленно и незаметно для человеческого глаза наползает враждебная природа на островок человеческой жизни, отвоевывая миллиметр за миллиметром. Хотя жизнь в этой норе трудно назвать человеческой. Жизни героев МакДонаха похожи одна на другую как братья-близнецы, дни их слиты в одну серую кашу, биографии скучны и пусты. В поселке, где все знают друг друга с рождения и до смерти, где мир сужается до размеров деревни, где жизнь каждого неизбежно на виду и на слуху у всех, разобщенность и равнодушная враждебность достигают предела. Братья Вален (Алексей Бардуков) и Коулмен (Константин Третьяков), взрослые молодые мужчины, живут под одной крышей и ведут каждодневную вражду. Чем занимаются они по жизни – не ясно. Их дни наполнены бесцельным шатанием, перебранками, пьянками и драками. Похороны отца, самоубийство бывшего одноклассника – ничто не может согнать с их лиц гримасу озлобленного равнодушия, ничто не может остановить их в братской войне, поглотившей их с головой. В какой-то момент, видя катающиеся по полу молодые сцепившиеся тела, думаешь о том, что ужасающая ненависть брата к брату уходит корнями не в душевную порочность и испорченность характеров, а в быт и образ жизни, который выпал им по высшему жребию. Здесь некуда деваться, некуда девать свою молодость, свою физическую силу. И сама природа, заключенная в эти телесные оболочки, бьет ключом и прорывается в драках, в приступах сокрушающей злости, причинами к которым становятся сущие пустяки, вроде пакета чипсов или стакана самогона. Все чувства, свойственные человеку, приобретают здесь искаженную форму – любовь и потребность заботиться о ком-то у молодого Валена превращается в какую-то старческую трепетную привязанность к вещам, стоя на коленях, он гладит новенькую, сияющую белизной плиту, рыдает над разбитыми фигурками, как будто потерял близкого человека, а между тем, смерть отца проходит для него незаметно, он даже сумел извлечь из этого выгоду; просьбы голодного брата вызывают только досаду. Конфликт Валена и Коулмена развивается в спектакле по спирали – утихает на миг лишь для того, чтобы вспыхнуть с большей силой на новом витке. Сейчас Коулмен лишь дразнит младшего брата, сидя на стуле и насмешливо наблюдая за ним поверх очков, а в следующий раз, когда Валена не будет дома, он расплавит в плите фигурки святых, которые тот любовно собирал с самого детства. А когда обидных слов и кулаков уже будет недостаточно для выражения всей полноты взаимной ненависти, то в ход пойдут и ружье, и нож. В эту междоусобицу, к которой, видимо, давно привыкли все соседи и знакомые, пытается вмешаться священник, глава местного прихода, Родерик Уэлш. Как известно, не стоит село без праведника. Вот и в этой истории есть праведник, только, по МакДонаху, село праведника своего убивает, пугается на миг, и продолжает жить дальше, как ни в чем не бывало, в своем равнодушном полусне. [219x146] Сцена из спектакля Священник Уэлш в исполнении Тимофея Трибунцева – персонаж трагикомический. Тощая фигурка, всклокоченные светлые волосы, недоумение и ужас в глазах, черное облачение священника и кроссовки на ногах, на груди болтаются крестик и свисток (Уэлш тренирует вечно проигрывающую детскую сборную по футболу). У него ничего не получается – подопечные убивают и кончают с собой, дерутся, пьют, исповедуются лишь в мелком плутовстве, и опять – дерутся, убивают и пьют. И даже сборная постоянно проигрывает. Уэлша шатает от усталости и самогона. Он вваливается в дом Валена и Коулмена, придавленный новостью о смерти Тома Хэнлона, а братья, застыв на секунду, уже снова катаются по полу. Уэлш кричит, то и дело давая петуха, вытягивает шею, размахивает руками, свистит в свисток, но его отчаяние, его призывы одуматься, его попытки устыдить братьев встречают лишь насмешки. В его больших глазах – обида на Бога, сомнения в вере, разочарование, жалость к себе и злость на себя за то, что не стало больше добра от всей его беготни и криков. Он теряется, ему нечего ответить на нахальную фразу Валена, произнесенную с какой-то детской наивностью: “В мире так много зла – если добавить еще немного, никто же не заметит?”. От бессилия и от ужаса происходящего Уэлш может разрыдаться как девчонка, а может и сунуть руки в кипящую пластмассу, так как больше не знает, как остановить этих сбесившихся молодцов. Конец Уэлша закономерен и страшен. В памяти зрителя не может не остаться сгорбленная спина священника, сидящего в свою последнюю ночь на мосту, перед озером, в котором совсем недавно утопился Том Хэнлон. Сцену назад Уэлш плакал и цепенел, представляя, что пережил Том, делая свои последние шаги по дну. Теперь он уходит вслед за ним. В его последних словах, в разговоре с девушкой Герлин, красивой и грубой стервочкой (на поверку оказавшейся единственной незачерствевшей здесь душой), нет отчаяния и страха, есть какая-то грустная решимость, достойное приятие судьбы. Самоубийство – страшная вещь, самоубийство священника – это запредельный кошмар – сознательное обречение своей души на адские муки, в реальности которых он твердо уверен. Но соседи похоронят его, вздохнут, пожмут плечами и станут жить дальше. А приход возглавит кто-нибудь еще. Для местных он навсегда останется чудаком и чужаком. Самоубийство для Уэлша стало не жестом отчаяния, а высшей жертвой, которую только может принести человек. Последний монолог Уэлша – это его письмо, которое оставил он братьям Валену и Коулмену. Уэлш пишет о том, что ненависть, изматывающая братьев, поверхностная и наносная, что они глубоко упрятали свои настоящие чувства к друг другу, признается в том, что не в силах был убедить их в этом при жизни, но что теперь он просит их хотя бы попробовать изменить свои отношения, ради его души, которая по всем канонам теперь попадет в ад. И если у них что-то получится, то, значит, получится и у него и, тогда, может, Бог простит его и душа его обретет покой. Можно только догадываться, какого мастерства и какой душевной тонкости потребовал от Тимофея Трибунцева этот огромный патетический монолог. В полутьме его почти невидимая маленькая фигурка в черном поворачивается вокруг своей оси, видно лишь бледное лицо, перебинтованные обгоревшие руки, и большие серые глаза, умоляющие, а не наставляющие, и интонация его скорее просящая, чем поучительная, скорее дружеская, чем наставническая. Почему-то, когда слушаешь этот монолог, пробирающий до костей, вроде некстати думаешь о том, что наверное его дети-футболисты совсем не слушали его на тренировках, дрались и ломали ноги, а он также просил их, то кричал, то умолял, а его никто не слушал. Теперь-то его послушают. Хоть после смерти. Плачущая Герлин, девочка, подрабатывающая продажей отцовского самогона, приносит страшную новость в дом братьев. Отдает им письмо. В отчаянии швыряет на пол медальон. Все думали – она стерва, все думали – она шлюха, все думали – деньги школьница зарабатывает на наряды и парней. А она копила на медальон. Для Уэлша. Поверила ему в ту самую, последнюю его ночь, что он уезжает, просила адрес написать, хотела послать ему медальон, чтоб он понял, наконец, какая она на самом деле. Но – не судьба. Растерянные братья читают письмо, вешают его рядом со столом – там стоит такая странная конструкция из железных бурых шестов – там висит распятие и ружье. Теперь здесь почти иконостас. Предсмертное письмо священника, медальон, который он так и не увидел. Вернувшись с похорон, братья садятся по разные стороны стола, не смотрят друг на друга. Им неловко, досадно и стыдно. Коулмен предлагает Валену пирожки, Вален разливает по стопкам самогон. “Попытка - не пытка” говорят они, и решают исполнить просьбу Уэлша, спасти его душу. Продолжительная сцена примирения виртуозна, зарождающаяся надежда на примирение братьев сменяется разочарованием от вновь вспыхнувшей вражды, и вновь появляется намек на счастливый финал. Братья сначала неуверенно, смущаясь, начинают вспоминать все взаимные пакости, “все глупости и мелкие злодейства”, которые они причинили друг другу за уже долгую совместную жизнь. Признаются, просят прощения, прощают, вместе хохочут над детскими нелепостями и обидами. Но эта игра становится все опаснее. Азарт, с которым братья каются в грехах, становится все более очевидным, все более злым и провокационным. Грань эта – между настоящим покаянием и издевкой - очень зыбка, зритель не успевает заметить ее. А Коулмен, уже не скрывая кайф, кривляется, извиняясь перед братом за то, что разбавлял его самогон на протяжении 10 лет. Дальше – страшнее. Грехи становятся все менее детскими, все менее невинными, и вот уже Коулмен выносит из-за сцены бумажный пакет. Подходит к столу, открывает его, вытаскивает черные пушистые уши, разглаживает их, заходит за стул, на котором сидит одеревеневший брат, и аккуратно с торжествующим удовлетворением, кладет их по очереди ему на голову. Это уши – любимого пса Валена, которые брат отрезал, так как пес слишком громко лаял. Вален хватает за нож, Коулмен за ружье, и вот уже попытка примирения выросла в еще более жестокое смертельное противостояние. Добрыми намерениями выстлан путь в ад. Признавшись в последнем грехе, Коулмен хлопает дверью и исчезает, Вален, очнувшись от секундного шока, бросается к “иконостасу” и поджигает письмо Уэлша, но тут же гасит пламя, расправляет бумагу и бережно вешает обратно, рядом с распятием. Финал спектакля – открыт, но иначе и быть не могло – души героев, заросшие льдом многолетней ненависти, не могли оттаять моментально. МакДонах и Райкин оставляют своих героев на распутье, вернее, в самом начале трудного пути, освещенного кровью Уэлша. Пройдут ли они его или свернут в сторону – неизвестно, МакДонах – автор не сентиментальный, в угоду читателю не станет дарить надежду и успокоение. Он смотрит на мир людей трезво, скептически, с жесткой усмешкой, и его пьесам противопоказано какое-либо экстатическое умиление или пафос всеобщей любви. Константин Райкин сумел соединить тонкий психологизм и едва заметный тарантиновский юмор, так что зритель, понимая героев, не ассоциирует себя с ними, получая возможность наблюдать со стороны, и история, рассказанная в спектакле, не остается на уровне частного факта из жизни далекого ирландского поселка, а возносится на уровень притчи, несмотря на откровенный бытовой антураж. Анна Банасюкевич

я хочу-хочу-хочу....где бы достать фальшивый студенческий?

ааа... терь я понял в чём подвох - все сеансы на дневное время в будни, когда я работаю... :(

Шаловливый_Ромео, знаешь, чудеса... они ведь тоже бывают=)