Я сейчас воткну в уши наушники и оттолкнусь от берега реалий и сделаю круг на маленькой лодке по своему внутреннему "я". Я коснусь его скал, его угрюмых пещер, фьордов бездонных, наносов морских, я спрыгну с борта в воду, не дожидаясь, пока лодка коснётся прибрежной полосы, и не буду втягивать лодку на берег. Утопая по колено в прохладной смеси морской воды и крупного песка, я выбегу на берег и оглянусь. Я знаю, горизонт не тянется вечно, и дойдя до него в своём сознании, я ударюсь больно о ширму, но я хочу думать и верю, что горизонт будет даже в моём сознании отодвигаться, если я попытаюсь до него добраться.

Я обязательно посижу на корточках на берегу, посмотрю на воду. И пойму, что свободное сознание - это когда там не сидит заноза других людей, а присутствуют только те, кому ты дозволяешь туда входить, не вытирая ноги и не закрывая за собой дверь.

Я войду в пещеры. Неосвещённые. Пещеры своего сознания. Я не хочу освещать их. Потому как боюсь. Боюсь увидеть что-то, что побежит в моё сознание, и будет отражаться в нём бесконечно, как отражается внешний мир в двух зеркалах, поставленных друг против друга, и грохотом и ужасом своей несуразности может свести меня с ума. Но я хочу к ним прикоснуться. Может эта шероховатость и неприглядность, этот холод и недопонятость поменяются, если их отогреть, прикоснувшись к ним ладонями? Может ростки моего самосознания своими корнями всосали очень много зла в глубоком детстве и поэтому сознание так надменно ко мне самому, пусть даже оно неприступно и безопасно. Что мне с этой безопасности, если я не могу найти согласия с самим собой?

Я зайду в лес своего сознания, и прислонясь к столетнему кедру подниму руки над головой и обниму его и буду смотреть вверх, пытаясь найти кусочек неба. И мне не будет страшно, что кто-то увидит меня в таком смешном положении, а тем более с такими смешными желаниями. Под ногами будет прохладная земля и будет пахнуть лесом.

Я выйду и сяду над склоне холма, покрытого травой. Я позову бабушку, как тогда, в глубоком детстве. Она, конечно же, придёт и погладит меня по голове. Господи, как давно я не позволял никому гладить себя как младшего и более слабого. А ей бы позволил. Я сейчас на 5 лет младше её, когда она умерла, но всё равно, она останется для меня недосягаемой высотой собственной старости. Она согреет молока, и накрошит туда печенья. И я буду бегать с сестрой и братом по этому склону, и не будет того отчуждения, который довлеет над нами сейчас. Кто в этом виноват? Глупо искать виноватого, это жизнь, и как хорошее виски мы гоним её через горловину змеевика и все оттенки и привкусы, горькие и не очень, и делают её жизнью.

Я возвращаюсь в эту жизнь.

ПН