Это вам. Наша дистанциированность позволяет дорисовывать вашему нереальному и неясному очертанию несуществующие черты. Или же всё то неясное и недопонятое, что лежит в памяти от прошлых встреч с людьми, которые некогда были дорогими, но которые то ли ушли, то ли я их оставил, пытается каким-то образом помочь мне понять что-то. Я убеждён, что в жизни у каждого человека должен существовать другой человек, достаточно далёкий, чтобы дарить надёжду, что на самом деле он сам другой, чем все те люди, через которых он прошёл, и достаточно близкий, чтобы появилось желание с ним чем-то делиться.

Ещё совсем недавно я упивался. Я находил в этом некую свободу. Сознание не оставляло меня, настырно подсовывая какие-то корректировки к первозданному стремлению приобрести свободу мировосприятия, и эти добавки, ингибиторы и катализаторы сознания, давно уже не позволяли мне попробовать вкус истинной свободы, замешанной на сумашествии и оторванности. Алкоголь давал мне некий выход, когда он не будучи в состоянии справиться с закоронелым убийцей моих чувств, моим сознанием, он просто сжимал ход времени до нереального и время превращалось в иррациональный субстрат, присутствие которого никак не было связано с чувствами, чаще тёмными, и переживаниями, редко приятными. Сознание в этом времени отодвигалось и появлялись давно атрофированные, но реальные ощущения, пусть даже чаще они они были очень горькими на вкус. Я ощущал своё несчастье, одиночество, ненормальность ситуации. Да, я метался в этом сонмище образов, воспоминаний, но я жил и хоть неудачно, но я боролся. И только сейчас я понимаю, что даже боль, которую нам порой дарит жизнь и которая связана с другим человеком, с необустроенностью и нерешённостью в отношениях, может быть даром судьбы.

Всё стало ясно и нет ничего более опустощающего, чем осознание этой ясности и чёткости. Всё стало ясно и перед этой ясностью очень чётко отверзлась тщетность всего. Остаётся трайбовая инерция чувств и переживаний, но это примитивные переживания одноклеточного существа, который боится остаться вне своей колонии. Ты понимаешь, что ты просто потерянная частица в этой вселенной историй, цивилизаций, эпох и сознаний. У тебя проблемы с друзьями, ты махаешь на это рукой, у тебя проблемы с женщинами, тебе всё равно, у тебя проблемы с коллегами, ты в лучшем случае достаёшь талмуд процедур и вычитываешь нужный параграф, а так отмахиваешься, у тебя уже нет любимой еды, нет никаких развлечений, по истечении второго года, ты замечаешь, что ты играешь одну и ту же компьютерную игру, закрыв её по тысяче раз. Ты садишься стирать свои сообщения в телефоне, и ловишь себя на той мысли, что эти сообщение не связаны с чувствами, абсолютно безликие, ты стираешь из контактов номера телефонов, и не видишь за этими номерами людей: только на секунду память попытается выхватить какие-то сцены из вашего совместного прошлого, но иначе, чем испорченную вспышку эти попытки не называть. Образы получается расплывчатыми и нереальными.

В какой-то период я пытался найти в прошлом людей, после недопонятости, недоговорённости, недосказанности и недоразумения с которыми, началась эта карусель по кругу пресных и безвкусных лет жизни. Лучше бы я этого не делал. Я нашёл их почти всех, дойдя до девушки, которую я любил, когда мне было 14 лет. До начала поиска у меня была хоть и недосягаемая и нереальная цель, сейчас в моей пригоршне прозрачная и безвкусная вода, которую я даже не пытаюсь удержать в ладонях. Время оказывалось той оградой, которая помогала нам дистанциироваться от детских воспоминаний и, возможно, Всевышний из жалости к человеку создал вообще эту категорию - Время - чтобы в сознании сохранялось какое-то милосердие к собственному прошлому. Я попытался убрать эту категорию и тяжёлый привкус разочарования не покинет меня сейчас до окончания веков...

Тебе всё равно каким ты выглядишь человеком, ты в шаге от пустынного аскетизма, и тебя удерживает всего лишь две вещи: привитая с детства привычка надеяться на то, что что-то поменяется и страх не быть в состоянии вернуться, после того, как ты сделаешь шаг. Как по крутому спуску вниз. Так, наверно, внешне благополучные люди сходят с ума.

Ты перестаёшь искать причины происходящих событий вокруг, ты презираешь и ненавидишь и себя и большую часть тех, встреч с которыми ты не можешь избежать, прочих ты просто не замечаешь. Ты перестаешь замечать человеческие глаза - зеркала души до сих пор ничего оригинального тебе не преподнесло. Всё хорошее, интересующее, волнующее, привлекающее, как ты понимаешь сейчас, было привязано всего лишь к твоей неопытности, стерильности сознания, юношескому максимализму, обильно подправленному эмоциями, которыми наполняло твоё тело пара-другая молодых вулканирующих желёз внутренней секреции. Сейчас тебя раздражает всё: и лица, похожие на насекомых, и рабская угодливость собственным слабостям, и отвисшие животы, и венозная сеть на ногах, вторые, третьи, и четвёртые подбородки или же, наоборот, живот, прилипший к позвоночнику, и улыбка неухоженными зубами на гладко выбритом и надушенном лице, и торгашеская натура, упакованная в репрезентабельный образ высопокопоставленного чиновника, и вороватый взгляд учителя, и жестокость лекаря, глупость учёного, предвзятость судей и неискренность друзей. Ты не хочешь воспринимать и допускать к себе в жизнь эти пошлые и недалёкие гламурные журналы, и эти телевизионные передачи, плохие сериалы, хорошие новости, отвратительные фигур модельерш, восклики молодых здоровых мужчин, "на которых пахать надо", во время футбольных матчей, неизменные "Сколько же мы вчера выпили с ребятам!!!", походы в эти дешёвые фирменные магазины, жизненная слабость и убогость тех, которые воспевают жизнь и которые ещё вчера были твоими кумирами. А больше всего ты ненавидишь в людях или готовность уживаться со всем этим или же светскую привычку сливать свою желчь на других. И одно и другое показывает рабскую природу людей, хотя одни считают себя нормальными, а другие высшим светом.

Эти грёбаные измерения вокруг. Как решётка. Лекала на всё: как отдыхать, как развлекаться, что пить, что есть, что слушать, на чём ездить. У одних семейные. У других уличные, городские, национальные. У третьих заграничные. Одни презирают других за то, что они другие. И правильно делают, это помогает наполнять жизнь хоть каким-то смыслом. Хоть каким-то...

Я перестал задыхаться в этом окружении. Возможно, это значит, что я умер как личность. Я стал реактивным, реагирую как ланцетник, когда начинаешь её разрезать, а так у меня нет чувств и эмоций, которые рождаются непроизвольно. Нет, и я повторяю себе это в сотый раз. С одной стороны это хорошо, потому, что это позволяет моим нервам больше не вибрировать и по ночам спать, а с другой стороны я даже не знаю к чему я пришёл. Я спрашиваю у себя - это и есть апогей? Это и есть то, к чему может придти человек, который всю жизнь задавал себя на один вопрос больше, чем его ближайшее окружение? Может эти вопросы и гнали меня, мой внутренний мир к этому Каньону смерти, как табун лошадей, чтобы сбросить его вниз?

Я читаю, но книги не дают мне прежней свободы и успокоения. Возможно, потому, что я узнал личную жизнь многих авторов, многих из тех, кто учил меня свободно жить и надеяться. Я понял, что у них у самих никогда не было ни свободы, ни надежды.

ПН